«Так, я не поняла, а где нормальный суп? Это что, вода с травой?»
Голос Тамары Павловны, свекрови, вонзился в кухонную тишину, как ледоруб в весенний лед. Дима, читавший на диване, вздрогнул так, что книга шлепнулась на пол. Катя, сидевшая за столом с чашкой того самого «травяного отвара», который ей с загадочным и скорбным видом вручила ее собственная мама, медленно закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Не помогло.
Всего две недели назад они с Димой были просто семьей. Счастливой. Немного уставшей, немного взволнованно-счастливой, но цельной. Вечерами они сидели в обнимку, он гладил ее огромный живот и шепотом рассказывал будущему жильцу, как устроен мир и что папа научит его собирать самые крутые модели самолетов. Катя смеялась и говорила, что сначала пусть научится держать голову. Это было их время. Их маленькая, уютная вселенная на сорок семь квадратных метров.
А потом вселенная взорвалась. Сначала на пороге, подобно небольшому, но очень энергичному стихийному бедствию, материализовалась Тамара Павловна. Ее приезд предварял грохот чемодана на колесиках по лестничной клетке. Она не вошла – она ворвалась, с порога окинула Катю критическим взглядом и заявила: «Ну, здравствуй, дитя мое! Бледная какая-то. Ничего, откормим!» И первым делом, даже не разувшись, ринулась к холодильнику, словно инспектор санэпидемстанции.
Через день, тихо, как осенний лист, на пороге нарисовалась Людмила Ивановна, Катина мама. Она не грохотала. Она скорбно вздохнула, прижала к груди авоську с банками домашних солений и тихим, полным трагизма голосом произнесла: «Доченька, как же ты тут одна? Совсем исхудала…» И взгляд ее, полный вселенской материнской печали, был тяжелее любого чемодана.
Обе приехали «помогать». И эта помощь превратилась в круглосуточную осаду.
«Катенька, деточка, ну кто ж такое ест? — сокрушалась Тамара Павловна, заглядывая в кастрюльку с легким овощным супчиком, который сварила Людмила Ивановна. — Мужику мясо нужно! И тебе для гемоглобина! Это же не еда, а недоразумение. Я сейчас такой бульончик наварю, на мозговой косточке… Сразу щеки порозовеют!»
Через час вся квартира пропиталась густым, жирным ароматом бульона. А еще через час Людмила Ивановна, скорбно вздохнув, словно несла на себе все грехи мира, ставила перед Катей чашку с мутной зеленоватой жидкостью.
«Доченька, это травки специальные, от отеков. Тамара Павловна, конечно, женщина хорошая, энергичная… но от ее бульона… ну, сама понимаешь. Ноги как у слона будут. Пей, доча, пей, пока она не видит».
Кате казалось, что ее желудок превратился в арену для гладиаторских боев, где тяжеловесный Бульон сражался с коварным Отваром. И единственной жертвой в этой битве была она сама.
Потом началась битва за детскую. Крохотную комнату, в которой Дима с такой любовью поклеил обои со смешными ежиками, превратили в выставочный зал. Тамара Павловна, не посоветовавшись, заказала и привезла основательную дубовую кроватку. С балдахином. «Классика! — заявила она, оттирая Диму в сторону. — Ребенок должен с пеленок привыкать к хорошим, добротным вещам, а не к этой вашей… икее одноразовой».
Людмила Ивановна на следующий же день, обиженно поджав губы, извлекла с антресолей старую, плетеную люльку, перевязанную лентами. «В этой люльке еще ты спала, Катюша, — прошептала она, сдувая с нее пыль веков. — У нее энергетика правильная. Родовая. Ребеночек будет спокойный, к рукам приученный».
Теперь в детской стояли два спальных места. Кроватка и люлька. Как два идола, требующие поклонения. Они смотрели друг на друга с немым укором через всю комнату. Катя и Дима старались туда не заходить. Атмосфера была, как в мавзолее.
Конфликт разрастался, пуская метастазы во все сферы их жизни. Спорили о том, нужно ли гулять в любую погоду (Тамара Павловна: «Закаляться надо!») или лучше посидеть дома, если ветрено (Людмила Ивановна: «Продует же, ну что вы как неродные!»). О том, можно ли беременной сидеть нога на ногу. О том, в какой роддом ехать. В ход пошли тяжелые аргументы из прошлого.
«Вот поэтому твой Дима в детстве руку и сломал, потому что ты за ним не следила, вечно носился как угорелый!» — бросила Людмила Ивановна в пылу спора.
«Зато мой Дима вырос настоящим мужчиной! — парировала Тамара Павловна. — А не как некоторые, которые до сих пор без маминого совета шагу ступить не могут, потому что их в детстве в вате держали!»
«Дим, я больше не могу, — шептала Катя ночью, когда гул на кухне стихал, и обе мамы расходились по своим временным комнатам. — Они меня с ума сведут. Твоя мама считает меня слабой и никчемной, а моя — что я вышла замуж за сына деспота. Они не нас видят. Они друг с другом воюют, а мы просто… поле битвы».
«Кать, ну потерпи, — увещевал Дима, сам уже дергающийся от каждого шороха. — Они же как лучше хотят…»
Но оба понимали: это не помощь. Это борьба за власть. За их будущую жизнь, за их будущего ребенка. И если ничего не сделать, они эту борьбу проиграют, а победителей в ней не будет.
Идея родилась у Димы. Внезапная, отчаянная и гениальная в своей простоте.
«Мы нанесем ответный удар, — заявил он шепотом на следующий день, пока бабушки были заняты очередным раундом кулинарного поединка. — Мы их… объединим. Против общего врага. Против нас».
Вечером они собрали «семейный совет». Лица у мам были торжественные. Каждая думала, что сейчас дети наконец-то признают ее правоту.
«Мамы, — начал Дима, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы с Катей вам очень благодарны за заботу. И мы тут… ну… разработали свою систему воспитания. Современную, прогрессивную».
Катя подхватила, с энтузиазмом глядя то на одну маму, то на другую.
«Да! Во-первых, мы решили отказаться от коляски. Будем носить малыша в слинге. Ну, это такой кусок ткани… Ребенок должен постоянно чувствовать тепло матери, это для его психического развития…»
На лицах Тамары Павловны и Людмилы Ивановны отразилось легкое недоумение.
«Во-вторых, — продолжил Дима, входя в раж, — никакого режима! Кормление строго по требованию. Захотел поесть в три часа ночи — пожалуйста. В пять утра — на здоровье. Это развивает базовое доверие к миру».
Недоумение на лицах сменилось тревогой.
«И пеленать мы его не будем! — выпалила Катя. — Тугое пеленание — это насилие над личностью! И никаких сосок и бутылочек. Это вредит прикусу и формирует неправильные оральные привычки. И подгузники только тканевые, многоразовые! Это экологично!»
Но финальный удар нанес Дима. Он откашлялся и произнес роковую фразу:
«И спать он будет с нами. В нашей кровати. Как бы… совместный сон. Это очень сближает всю семью».
Наступила тишина. Мертвая, оглушающая тишина. Тамара Павловна и Людмила Ивановна переглянулись. И в этот момент Катя увидела чудо. В их глазах не было больше вражды. Не было конкуренции. В них плескался один на двоих, вселенский, первобытный ужас. Они смотрели друг на друга, как два солдата из враждующих армий, которые внезапно увидели, что на их окопы надвигается огромный инопланетный корабль, из которого доносится безумная музыка.
На следующий день тактика изменилась. Поздним вечером Катя, идя на кухню за водой, застала их там. Обеих. Они сидели за столом, пили чай с валерьянкой и шептались.
«…он же подавится!» — шипела Тамара Павловна.
«И стирать это все вручную… в двадцать первом веке…» — вторила ей Людмила Ивановна.
Увидев Катю, они замолчали. Но пакт уже был заключен.
Они стали единым фронтом. Фронтом здравого смысла против секты «современных родителей». Они действовали сообща. Одна «случайно» оставляла на столе книгу доктора Спока, открытую на главе про пользу режима. Другая «невзначай» покупала в аптеке самую красивую ортодонтическую соску и клала ее на видное место. Они начали заканчивать фразы друг за другом:
«Мы же как лучше хотим, детки…»
«…а вы нас совсем не слушаете, глупостями занимаетесь».
Катя и Дима держали оборону еще два дня. А потом поняли — пора. Финальный акт.
Вечером, когда на кухне снова запахло валерьянкой, Дима разлил всем чай.
«Мамы, — сказал он тихо и твердо. — Спасибо вам».
Катя взяла его за руку, и этот жест был красноречивее любых слов. Их пальцы переплелись. Они были командой.
«Мы вас очень любим. И мы видим, как вы за нас переживаете. Но, понимаете… помогая нам так, вы… вы не даете нам стать родителями. Вы делаете все за нас, спорите за нас, решаете за нас».
Людмила Ивановна поджала губы. Тамара Павловна нахмурилась, но промолчала.
«Мы хотим набить свои шишки, — продолжил Дима. — Хотим сами не спать ночами. Сами спорить, как лучше. И сами находить решения. Пожалуйста, дайте нам этот шанс. Это будет наш ребенок, и это будет наша ответственность».
Катя посмотрела на обеих мам. В ее голосе не было упрека, только бесконечная усталость и нежность.
«Самая лучшая помощь, которую вы можете нам сейчас оказать, — это стать счастливыми, отдохнувшими бабушками. Бабушками, к которым мы с огромной радостью будем приезжать в гости. И привозить внука. А не уставшими генералами в нашей маленькой квартире».
Наступила пауза. Долгая, тягучая. Потом Тамара Павловна тяжело вздохнула. Посмотрела на Людмилу Ивановну. Та чуть заметно кивнула. Они увидели перед собой не двух наивных детей, попавших под дурное влияние. Они увидели семью. Сплоченную, упрямую, но единую команду.
На следующее утро они обе собирали чемоданы. Прощание было теплым, немного скомканным. Тамара Павловна сунула Диме в карман несколько купюр «на первое время». Людмила Ивановна оставила на столе огромный яблочный пирог. Это был их белый флаг.
Когда за последней из них закрылась дверь, Катя и Дима еще минуту стояли в тишине. Тишина. Какая роскошь. Она больше не звенела от напряжения. Она была мягкой, обволакивающей, уютной. Воздух в квартире снова стал прозрачным.
Дима обнял Катю и уткнулся носом в ее макушку.
«Ну что, командир? Кажется, операция "Бабушка" прошла успешно».
Катя рассмеялась. Впервые за две недели — легко и свободно, до слез.
«Успешно, солдат. Мы победили».
Они стояли посреди своей маленькой квартиры, которая снова казалась просторной и светлой. И они были абсолютно готовы. Ко всему. Ведь самую главную битву — битву за право быть семьей — они только что выиграли.