Дрова в печке-буржуйке в зимовье трещали весело, а за единственным маленьким окном выла ноябрьская вьюга. Пашка, геолог лет тридцати, прихлебывал обжигающий чай из железной кружки и смотрел на старого охотника, Степаныча. Тот молча чистил свою старенькую двустволку, и в его движениях была вековая, неторопливая мудрость.
— Ну что, Степаныч, затихло все? — нарушил молчание Пашка. — Ни зверя, ни птицы. Снег все следы замел.
Степаныч крякнул, отложил ружье.
— Зачем ему сейчас ходить? Кабан жир на желуде нагулял, под кедрачом лежит. Изюбрь в пади отлеживается. Сейчас только мы с тобой да Хозяин по тайге бродим.
«Хозяином» местные всегда называли амурского тигра. С почтением и легким страхом.
— Видел его следы сегодня, — признался Пашка. — У скальника. Крупный.
— Крупный, — кивнул Степаныч, подливая себе чаю. — Это он. Я его неделю назад… повстречал. Ну, как повстречал. Наблюдал.
— За оленем шел?
Старик усмехнулся в седые усы, и глаза его как-то странно блеснули в свете керосиновой лампы.
— Вот в том-то и дело, Паш, что не за оленем. Потому и молчал. Думал, привиделось с устатку.
— А за кем? За кабаном?
— Эх, молодежь… Ты думаешь, я след кабаний от другого не отличу? Я тогда по ключу шел, брусничник проверял. Он уже пожух, конечно, но медведь любит по таким местам шариться, ягоду под снегом рыть. Тихо было, только кедровка орет. И тут вижу — он. Хозяин. След в след идет, как по ниточке. Лапа — с мою шапку.
Пашка слушал, затаив дыхание. Рассказы Степаныча были лучше любой книги.
— Ну, я за сопку, на уступчик залег. Бинокль к глазам. Интересно же, кого он так настойчиво пасет. Обычно он как? Ляжет на тропе и ждет. Экономит силу. А тут прет напролом, как лось по бурелому. Не по-тигриному как-то.
— И что там?
— Смотрю, а впереди, метрах в трехстах, по склону… кто-то ломится. Я сперва подумал — медведь-шатун. Здоровый, темный. Но что-то не то.
— Не то — это как? — Пашка наклонился вперед.
— А так. Идет на двух ногах. Прямо. Не как мишка, вперевалочку, а по-человечьи почти. Только сутулый сильно и руки до колен болтаются. Весь шерстью покрыт, темно-рыжей, как лисий хвост по осени. Ростом — метра два с лишним, не меньше.
В зимовье повисла тишина, только печка гудела да ветер за стеной.
— Степаныч… ты это… серьезно?
— Я тебе про грибы-ягоды рассказываю? — старик строго зыркнул на геолога. — Говорю, что видел. Он, этот… лесной… не бежал в панике. Он шел быстро, оглядывался. Скалу одну перемахнул — я бы туда без веревки не полез. А тигр за ним, не отстает. Не рычит, не торопится. Будто знает, что догонит. Они за перевал ушли, я только слышал потом… крик.
— Чей? Тигра?
Степаныч покачал головой и долго смотрел в кружку.
— Не тигриный. И не человеческий. Такой… тоскливый, протяжный. Будто дерево скрипнуло старое, только живое. Я туда не пошел. Хозяин свою добычу взял, нечего мне там делать.
— Так это что же… тот самый… про кого байки травят? — прошептал Пашка. — У нас его не йети кличут.
Степаныч поднял глаза.
— У нас его просто… Лешим зовут. Или диким человеком. Геологи ваши еще в семидесятых рассказывали, что видели клочки шерсти и огромные следы. Только им никто не верил. Да много кто его видел, правда дальше в лес, где его хоромы идти побаивались.
— А тигр гонится и не боится. — усмехнулся Пашка, хотя по спине у него бежали мурашки.
— Вот и я о том же, — вздохнул Степаныч, вставая. — Тигр, он зверь умный. За кем попало гоняться не станет. Значит, добыча стоящая. Мясо. А кто оно такое… Тайга большая, Паш. Мы думаем, все про нее знаем: где какой гриб растет, где какая тропа. А она, матушка, еще и не то прячет. Ладно, спать давай. Завтра рано вставать.
Пашка кивнул, но еще долго лежал на нарах, глядя в темноту и слушая вой ветра. И казалось ему, что в этом вое слышатся отголоски того самого, нечеловеческого и тоскливого крика.
Лайк и подписка — лучшая награда для канала. Спасибо!