Ольга устало опустила сумку в прихожей и сбросила туфли, на ходу распуская волосы. В квартире было тихо. Даже слишком.
— Саш, ты где? — позвала она, глядя на детские ботинки у двери. — Лиза спит?
Ответа не последовало. Только лёгкий скрип из коридора.
Она заглянула в комнату дочери. Сашка, восьмилетний сын, снова лежал на коврике у двери, свернувшись клубком, как сторожевой щенок. Одной рукой прижимал к себе подушку, а другой — опирался на пол, будто собирался в любую секунду вскочить. Рядом — его любимый плюшевый пёс.
— Опять ты тут? Ну что это за игры такие? Спать надо в кровати, — шёпотом, чтоб не разбудить Лизу, проговорила она, присев рядом.
Мальчик открыл глаза. Большие, тёмные, серьёзные. Восемь лет, а иногда в нём было столько взрослости, что становилось не по себе.
— Я тут… чтобы Лизе не было страшно.
— Чего ей бояться? Мы же дома. Всё в порядке. И дядя Толя теперь с нами живёт, он тоже за вами приглядит если что, так что не переживай сынок.
Саша молча отвёл взгляд. Что-то сжалось у неё внутри, но привычка отмахиваться и усталость победила. Она погладила сына по голове и встала.
— Давай, идём. Там твоё одеяло уже остыло.
Он не шелохнулся. Только обнял подушку крепче.
Он просто фантазирует. Ему трудно сейчас. Всё навалилось сразу — развод, переезд, незнакомый мужчина в доме. Мир, который был хоть как-то понятен, треснул. Конечно, он тревожится. Конечно, ему страшно. Он же ребёнок. Просто чувствительный мальчик с богатым воображением. — Ольга пыталась убедить себя, но голос внутри звучал неуверенно. Он ведь всегда был ранимым. Всегда переживал за Лизу. А теперь просто запутался. Всё наладится. Всё образуется... — уговаривала она себя снова, и всё же сердце продолжало тянуть вниз, как камень в тёмные воды.
Олег появился в их жизни два месяца назад — младший брат Ольги, тот самый, с которым она несколько лет не общалась. Когда-то они были неразлучны: он бегал за ней с рюкзаком в школу, прикрывал перед родителями, приносил конфеты. Но с возрастом всё изменилось. Олег связался с дурной компанией, стал пить, курить, попадал под следствие, однажды даже отсидел пару месяцев за кражу. Он вытаскивал у сестры деньги, воровал у неё украшения, а однажды — просто исчез, оставив после себя только пустую квартиру и долг за коммуналку, оформленную на её имя.
Когда он вдруг объявился этим летом — худой, с серыми кругами под глазами, с мольбой в голосе — Ольга сначала хотела захлопнуть дверь. Но он стоял на пороге и говорил, что больше не пьёт, что оставил своё прошлое позади. Повторял, что ты — мой единственный родной человек на этой земле, Оль. Что если ты не поможешь, мне больше не к кому идти. Ты моя последняя надежда.
Голос его дрожал, и в глазах было то старое знакомое выражение — как в детстве, когда он приходил с разбитыми коленями, молча стирал кровь и делал вид, что не больно. Не плакал, не жаловался, просто сжимал губы и глотал обиду, будто бы умел терпеть сильнее всех. В этом взгляде было всё: и страх, и стыд, и беззвучная просьба не гнать его обратно в ту тьму, из которой он вырвался. Он поклялся, что исправится, что будет помогать, что может сидеть с детьми, пока она работает, и будет благодарен за крышу над головой.
Она сдалась. Её только-только отпустил развод. Дети скучали по отцу. Деньги текли сквозь пальцы. Помощь, пусть даже такая, казалась спасением. И где-то в глубине души ей хотелось верить, что брат, пусть и с таким прошлым, всё-таки может измениться. Как-никак — родная кровь.
Олег откинулся на спинку стула, закинул руки за голову и усмехнулся:
— Да ладно тебе. Я же говорил — справлюсь. Никуда я не пропаду.
Он был небрит, в тёмной майке, и всё так же пах табаком, хотя обещал, что бросил. На правом запястье — татуировка с кривым крестом.
— Ты сам просил пожить у меня, — напомнила она. — Только не забывай, что я тебе поверила. После всего. После того, как ты…
— Оль, ну сколько можно это вспоминать? — он раздражённо вздохнул. — Да, я был придурком. Крал деньги, воровал твои серьги. Я был в заднице. Но я выбрался. Ты же сама говорила, что каждый достоин второго шанса.
— Ты сказал, что тебе негде жить. Что я — твоя последняя надежда. Я пустила тебя только потому, что ты поклялся, что станешь другим.
Олег отвёл взгляд, ковыряя ложкой суп. А Ольга в этот момент вдруг ощутила, как всё внутри сжалось — не от слов, а от его взгляда, его мимолётного движения, будто что-то невидимое пронеслось между ними и укололо в самое нутро.
— Я слежу за Лизкой. Помогаю по дому. Всё же нормально, нет?
Ольга кивнула, но внутри что-то болезненно кольнуло. Саша в последнее время менялся на глазах. Он стал молчаливым, замкнутым, словно всё время о чём-то тяжёлом думал. Не капризничал, не жаловался, но это молчание казалось тревожным. Иногда мог вдруг вспылить по пустяку, а потом сжаться в комочек и долго смотреть в одну точку. Он начал сторониться Олега. Если тот заходил в комнату — Саша выходил. Если тот пытался приобнять — мальчик отстранялся. Не смотрел ему в глаза, говорил коротко, будто по обязанности. А главное — почти каждый вечер он, будто по тревоге, уносил свою подушку к двери их с Лизой комнаты и ложился там, свернувшись клубком. Просто лежал и будто сторожил сестрёнку. И в этом было что-то слишком взрослое. Будто он знал то, чего не знала она. Или не хотела знать.
— Почему ты опять лёг у двери? — тихо спросила Ольга, когда увидела, как он снова стелет своё одеяло на коврик у порога.
Саша не сразу ответил. Он присел, сел на пятки, закинул подушку за спину и стал нервно теребить край футболки. Потом почесал колено, бросил короткий, колючий взгляд в сторону кухни, где громыхал Олег, и снова уставился в пол.
— Просто так, — пробормотал он. Голос был сдавленным, как будто он проглатывал не только слова, но и что-то гораздо большее.
Ольга присела рядом, почувствовав, как внутри поднялась тяжёлая волна беспокойства. В темноте её сын казался ещё меньше, ещё уязвимее.
— Саш, — мягко сказала она, — тебе тут неуютно? Тебе страшно одному спать?
Он помолчал. Пожал плечами, потом взглянул мимо неё, будто что-то обдумывая.
— Или ты за Лизу переживаешь? Что-то тебя тревожит, да?
Он кивнул едва заметно, но не поднял глаз.
— Может, тебе не нравится, что с нами теперь живёт дядя Олег? — тихо спросила она, внимательно подбирая слова. — Я понимаю, ты к нему не привык. Он чужой. И может быть, он тебе не нравится. Но, Саш, он мой брат. Понимаешь? Как ты — Лизе. И мне, как сестре, хочется ему помочь. У него сейчас… ну, не самая лёгкая жизнь. Ему правда тяжело. Я просто… не хочу его бросать, как бы он ни был мне неудобен. Иногда нам надо поддерживать тех, кого мы любим, если они попали в беду.
Она говорила мягко, спокойно, как с маленьким, но внутри всё время ловила себя на том, что будто оправдывается. Сашка слушал, опустив глаза, и не кивал, не спорил — просто молчал. И от этого молчания становилось ещё тревожнее.
Саша нахмурился, прикусил губу, потом поднял на неё взгляд — быстрый, испуганный, будто проверял, можно ли сказать вслух то, что крутится у него внутри.
— Ну… я просто хочу тут спать. Чтобы, если что, услышать. Я как… ну, как ты. Ты же за дядей Олегом смотришь, потому что он твой брат, да? А я за Лизой. Она моя сестрёнка. И я хочу быть рядом. Ну, чтоб… чтоб ей не было страшно.
Он отвернулся и замер, прижимая подушку к груди, как броню.
Ольга долго молчала. Ей хотелось что-то возразить, как-то объяснить, что всё не так, что он не обязан, что Лизе ничего не угрожает. Но слова застряли где-то глубоко. В груди было странное чувство — тёплое и тревожное одновременно.
Она вздохнула, накрыла сына пледом и мягко провела рукой по его голове.
— Ладно. Спи здесь. Только сегодня, хорошо? А завтра мы с тобой ещё поговорим. Договорились?
Саша кивнул, не поднимая глаз. И она ушла, тихо прикрыв за собой дверь, не зная, почему сердце всё так же скребло изнутри.
На следующее утро Ольга, как обычно, вышла на работу раньше всех. Перед уходом заглянула в детскую — Саша лежал на полу, свернувшись у двери. Он не проснулся, но вцепился в подушку так, словно это был спасательный круг.
По пути в поликлинику она думала только об одном — стоит ли поговорить с психологом. Но внутри поднималась волна сопротивления. «Зачем? Он просто устал. Просто ревнует. Просто… всё сразу навалилось на её деток, как и на неё», — убеждала себя Ольга.
В тот же вечер, когда она возвращалась с работы, застала Олега на кухне. Он курил у приоткрытого окна, хотя обещал бросить. Саша сидел за столом и рисовал, напряжённый, как пружина. Лиза играла в углу с куклой, но бросала тревожные взгляды на своего дядю.
— Опять дымишь? — устало сказала Ольга.
— Сквозняк есть, не волнуйся, — отмахнулся Олег.
Саша в этот момент громко захлопнул тетрадь, встал и ушёл в комнату, не сказав ни слова.
— Что с ним? — буркнул Олег. — Мелкий совсем диким стал.
Ольга развела руками:
— Он… просто переживает всё. Ты же понимаешь.
— Переживает? — фыркнул Олег. — Такое ощущение, что он меня сторожит. Смотрит, как будто я вор какой-то.
— Он не виноват, что стал свидетелем всего, что было, — тихо сказала она, сама не понимая, почему эти слова сорвались с языка. — Он ведь тогда был ещё маленький, но уже всё понимал. Он помнит, как ты вытаскивал деньги из моего кошелька. Как я плакала, когда пропали мамины серьги. Он видел, как я ночами сидела на кухне и не знала, что делать. Ему всего восемь, но он не глупый. Всё впитал. И, может, с тех пор он и начал бояться и недолюбливать тебя.
Через неделю Лиза начала писаться по ночам. Первый раз Ольга не придала значения — подумала, что дочка замёрзла, сбросив одеяло во сне. На следующий день всё повторилось. Она выстирала простыни, торопливо прикрикнула на Лизу, будто это было её виной, извинилась через минуту перед дочерью, что вспылила и побежала на работу. Но когда и третьей ночью Лиза пришла к ней в слезах и с мокрой пижамой, Ольга остановилась. Девочка не жаловалась, не просилась в туалет, просто тихо плакала, прижавшись к ней.
Ольга посмотрела на её лицо и поняла: это не простуда. И вряд ли возрастное. Что-то случилось. Что-то не даёт ей спать спокойно. Глаза у Лизы были испуганные, будто она думала, что за дверью кто-то притаился.
Она переодела дочь, поменяла постель, уложила рядом и гладила по голове, пока та не уснула. Но сон девочки был тревожный — она то вздрагивала, то начинала всхлипывать, будто во сне видела кого-то, кого не могла назвать.
На следующий день Лиза подошла к маме и спросила:
— Мам, а можно я сегодня с тобой посплю? — вдруг попросила Лиза.
Ольга удивилась:
— Почему? Что-то случилось?
Девочка пожала плечами. Глаза были полны страха, но она не сказала ни слова. Просто прижалась и не отпускала всю ночь.
Саша стал замкнутым. Он всё чаще смотрел на дядю исподлобья. Если Олег шутил, Саша молчал. Если Олег садился рядом, мальчик вставал. Он будто вырос за эти дни — не по росту, а по тяжести взгляда.
— Я думаю, нам бы стоило сводить его к кому-то, кто умеет разговаривать с детьми, — сказала однажды Ольга подруге по телефону. — Ты ведь сама училась на психолога, может, взглянешь на него как специалист? Мне кажется, он не всё мне рассказывает. — Я не узнаю своего сына. Он будто всё время кого-то охраняет. Но от кого?
— Может, он просто чувствует, что что-то не так, — осторожно сказала подруга. — Ты же знаешь, дети иногда замечают то, что взрослые часто упускают из виду. Может, у него просто тревога, он переживает, вот и пытается защитить сестру по-своему.
Ольга вздрогнула. Сердце сжалось.
После ещё одной ночи с мокрыми простынями она повела Лизу к детскому психологу. Та внимательно выслушала, задала пару вопросов, поговорила с девочкой наедине, а потом вышла в коридор.
— У девочки выраженный эмоциональный стресс. На первичной консультации она не смогла чётко обозначить, что именно её тревожит — это может говорить о внутреннем блоке или защитной реакции психики. Видна явная тревожность и признаки страха, не связанного с конкретной ситуацией. Она закрыта, но в её мимике и телесных реакциях читается напряжение, как у ребёнка, который чего-то или кого-то действительно боится. Я не могу пока сказать точно, в чём причина, но это не случайность. С этим нужно работать аккуратно и постепенно.
Ольга кивнула, но внутри было тоскливо и тяжело, как будто мир снова начал рушиться у неё под ногами. Стало страшно — от бессилия, от неизвестности и от того, что, возможно, она что-то упустила в воспитании детей, недоглядела.
Вернувшись домой, она застала Сашу на кухне. Он молча ел кашу. Вышел Олег, хлопнул по плечу:
— Привет, солдат!
Мальчик вздрогнул, отвёл взгляд. Ложка задрожала в руке. Он поставил тарелку в раковину и ушёл.
— Ты видел? — прошептала Ольга.
— Что? — удивился Олег.
— Он тебя боится.
Олег фыркнул:
— Да не боится он. Придумал себе врага. Ты сама его распустила.
Но Ольга больше ничего не ответила. Она смотрела на дверь, в которую вышёл Саша, и внутри всё кричало, что пора перестать делать вид, будто ничего не происходит.
Ночью Ольга проснулась от странного, тянущего ощущения тревоги. Дом был погружён в полумрак. Только свет ночника из детской мягко подсвечивал коридор. Она вдруг уловила всхлип — тонкий, прерывистый, словно кто-то старался сдержаться.
Встав с постели, она накинула халат и подошла к двери. Прислушалась. Из комнаты дочери донёсся еле слышный голос Саши:
— Всё хорошо. Он не придёт. Я рядом.
Ольга резко толкнула дверь. В комнате было душно. Лиза сидела на кровати, прижавшись к брату, уткнувшись ему в плечо. Щёки мокрые от слёз. Саша обнимал её крепко, как взрослый, как родитель.
— Что случилось? — спросила она, ощущая, как похолодели ладони.
Мальчик поднял глаза. Взгляд был тяжёлый, как будто он принял решение.
— Он заходил. Я не успел. Прости, мама.
Она не сразу поняла, о ком он. Но через секунду в коридоре скрипнула половица — и из темноты вышел Олег. Волосы взъерошены, глаза прищурены от света.
— Чего шумим? — пробормотал он.
— Ты что делал в комнате? — голос Ольги сорвался, стал резким.
— Да ничего я... воды хотел. Прошёл мимо, услышал — она плачет, заглянул, — он пожал плечами.
Но в этот момент Саша встал перед сестрой, словно заслоняя её собой. И Ольга увидела, как у него дрожат пальцы.
Через несколько дней, в обеденный перерыв, Ольга не пошла есть. Вместо этого она направилась в магазин электроники. Её пальцы дрожали, пока она ппросматривала полки. Всё внутри сопротивлялось — это же брат, он бы не смог сделать что-то нехорошее её детям. Но глаза Саши, дрожащие руки, и плач Лизы не давали ей покоя. Ей нужно было увидеть всё своими глазами, иначе тревога разъела бы её изнутри. Не доверять, не бояться, а просто знать — что происходит, и почему сердце не даёт ей покоя.
Она выбрала мягкую игрушку — зайца, в котором была встроена миниатюрная камера. Цена кусалась. Ей пришлось отдать почти все деньги, которые она отложила на продукты на неделю. Но Ольга даже не колебалась. Ей было спокойнее есть гречку на воде вместе с детьми, чем продолжать жить с этим странным, липким ощущением, что что-то происходит за её спиной.
Материнское чувство тревожно подсказывало ей, что пора перестать отмахиваться и игнорировать эти странные ощущения. Нужно было остановиться и разобраться — спокойно, но до конца.
Вернувшись домой, она спрятала покупку под курткой. Дождалась, пока Олег выйдет в магазин, и только тогда достала камеру. Установила её на полку рядом с кроваткой Лизы — среди мягких игрушек. Модель была сделана специально для детей, с доброй мордашкой и плюшевыми лапками. Никто бы и не подумал, что внутри — объектив. Она незаметно поставила её на полку. Не сказала ни слова. Ни Олегу, ни детям.
Прошёл день. Вечером всё было как обычно. Олег ел на кухне, Саша молча сидел у двери. Лиза заснула рано, прижав к себе куклу.
На следующее утро всё было как обычно. Олег, как всегда, остался дома с детьми. Ольга ушла на работу, но с самого утра внутри у неё всё скреблось. Она не могла сосредоточиться. Всё вспоминала, как Саша встал перед Лизой, как дрожали его руки. Хотелось вернуться домой, проверить запись. Но сделать это при Олеге — было невозможно.
Вечером, когда дети уже спали, она спряталась в своей комнате и открыла ноутбук. Посмотрела запись прошедшей ночи. Всё было спокойно. Лиза спала, рядом с ней, на соседней кроватке спал Саша. Он иногда ворочался, но всё выглядело обычно. Ольга закрыла ноутбук с ощущением странного облегчения, но тревога не ушла — она как будто затаилась.
На следующий день Саша был непривычно молчалив. Он почти не смотрел в глаза, ел мало, и всё чаще прижимался к Лизе, как будто не хотел отпускать её ни на шаг. А Лиза вдруг начала снова проситься к маме на руки, капризничала. Олег же, наоборот, был как всегда — расслабленный, весёлый, почти вызывающе спокойный. Это странное несоответствие раздражало и пугало Ольгу одновременно.
На работе, в обеденный перерыв, она достала ноутбук и вставила карту памяти из камеры. Пока остальные разошлись по столовой, она осталась в кабинете одна. Открыла запись и перемотала на середину ночи, затаив дыхание. Сначала — ничего, только тусклый свет ночника и тихий сон детей. Потом — еле заметное движение в тени. Дверь медленно приоткрывается, и в кадре появляется Олег. Он подходит к кроватке — медленно, будто крадётся. Останавливается, стоит так долго, что сердце Ольги начинает стучать в ушах. Время будто замирает, и только это безмолвное напряжение заполняет всё пространство кадра.
Лиза шевелится, как будто чувствует его. Подтягивает колени. Он не касается её, но руки у него начинают двигаться в странном ритме, как будто он что-то делает сам с собой. Плечи дёргаются чуть заметно, судорожно. Он застыл, но его тело выдает напряжение — неестественное, болезненное. И он смотрит на Лизу. Она уже проснулась, лежит тихо, глядит на него широко раскрытыми глазами, не моргая, как парализованная страхом.
Ольга вскрикнула. Экран дёрнулся, мышка упала с колен. У неё перехватило дыхание. Всё внутри похолодело.
Она встала, схватила сумку и выбежала из кабинета, даже не объяснившись. Через час она уже была дома. И в глазах её плыл один единственный вопрос: как она могла не заметить раньше?
Ольга ворвалась в квартиру, как вихрь. Дверь хлопнула так, что в коридоре задребезжало зеркало. Она скинула сумку, пронеслась мимо прихожей — и сразу в комнату, где были дети. Лиза рисовала за столом, Саша сидел рядом, следя за каждым её движением. Он поднял глаза, когда увидел мать, и взгляд его был не испуганный — скорее, настороженный, взрослый.
— Где он? — голос Ольги прозвучал хрипло.
— На кухне, — коротко сказал Саша.
Ольга вошла в кухню. Олег сидел с чашкой чая, телевизор тихо гудел на фоне. Он поднял на неё глаза и прищурился:
— Что-то случилось? Как будто бегом бежала.
— Собирайся, — сказала она ровно. — Сейчас приедут из полиции. Я подала заявление.
Олег замер. Тишина повисла на долю секунды, потом он откинулся на спинку стула.
— Это ты серьёзно сейчас? С заявлением? Ты с ума сошла? Это же я!
— Да, именно поэтому. Потому что ты — мой брат. Потому что ты должен был быть защитой, а стал угрозой. Потому что я не могу позволить, чтобы мои дети хоть ещё одну ночь провели рядом с тобой.
Он вскочил. Чашка с глухим звуком ударилась об стол.
— Я ничего не сделал! Ты вообще понимаешь, что ты творишь? У тебя крыша поехала от развода!
— Я всё видела. — Она говорила спокойно, но голос дрожал. — Я видела запись. Я видела, как ты стоишь над кроваткой Лизы. Видела, что ты делаешь. И даже если ты не прикасался к ней — этого уже достаточно, чтобы ты больше никогда не переступал порог этого дома.
Олег замолчал. Лицо побелело. Потом он бросил:
— Это подстава. Это ты придумала всё, чтобы избавиться от меня.
— Забирай свои вещи. Полиция в пути. Если не выйдешь сам — уведут при соседях.
Он не стал дожидаться наряда. Бросил в рюкзак первое, что попалось под руку, и, не глядя на племянника, выскользнул за дверь. Дети стояли в коридоре. Саша — молча, крепко держал сестру за плечо. Лиза пряталась у него за спиной.
Когда всё стихло, Ольга опустилась на пол прямо посреди квартиры. Сердце стучало в горле, колени дрожали. Саша подошёл к ней, сел рядом.
— Ты больше не пустишь его к нам домой, да мама? — спросил он тихо.
— Никогда, — прошептала Ольга.
Он кивнул. Потом вдруг сказал:
— Я боялся, что ты подумаешь, что я всё это придумал. Что я просто ревную. Но я не мог по-другому. Я просто знал — если я не буду рядом с Лизой, ей может быть плохо.
Она обняла его. Сильно, всем телом.
— Прости, что не услышала тебя сразу. Больше никогда так не будет, никогда, я обещаю, я клянусь тебе.
Лиза подошла ближе, прижалась к ней, обвила шею тонкими руками. Ольга вдруг зарыдала — срываясь, тяжело, как будто только сейчас позволила себе отпустить всё. Она сжала девочку в объятиях и сквозь слёзы прошептала:
— Милая… прости меня. Прости, пожалуйста… Я не видела, не поняла, я думала… что всё под контролем… А вы жили в этом ужасе, всё это время.
Она сбивалась, запиналась, не могла сформулировать то, что давило в груди. А Лиза смотрела на неё широко распахнутыми глазами и вдруг спросила тихо:
— Мама, а ты чего плачешь? Что случилось?
Ольга зарыдала сильнее. Она прижала дочку к себе и подтянула к себе Сашу. Обняла их обоих, будто боялась, что если отпустит — их унесёт ветер.
— Простите меня. Вы самые родные, самые мои любимые. Я вас никому больше не отдам и не доверю.
Саша тоже обнял её, сильно, как мог. А Лиза спряталась у неё под подбородком, прижавшись всем телом.
— Всё, мама, мы с тобой. Не плачь, — прошептала она.
Они сидели так втроём, на полу, среди игрушек и разбросанных книг. И хотя комната была та же, всё внутри уже было по-другому. Потому что теперь Ольга знала, кто она — мать, щит, точка опоры своей семьи.
После случившегося Ольга действовала решительно. Она дала полные показания в полиции, приложила видеозапись как основное доказательство. Следователи завели дело. Олегу официально предъявили обвинение по статье, связанной с развратными действиями в отношении несовершеннолетнего. Хотя суд не признал его виновным в физическом насилии, видеозапись и заключение детского психолога, проводившего с детьми индивидуальные беседы, стали достаточным основанием для возбуждения дела и последующего приговора. Он получил условный срок с ограничением свободы и постановление о запрете приближаться к детям и их матери. Его данные были внесены в реестр лиц, представляющих потенциальную угрозу для детей.
Ольга не сомневалась в том, что поступила правильно. Да, он брат, её кровь. Но её дети — её сердце. Их безопасность — важнее всего для неё.
Чтобы всё наладить, она перевела Лизу в хороший частный садик недалеко от дома, а Саша теперь учился в школе с продлёнкой. Ольга сменила график, взяла дополнительную вечернюю смену, чтобы заработать больше денег. Да, стало труднее, но душа наконец дышала свободно.
А по вечерам они вместе ужинали, смотрели добрые фильмы и мультики, Лиза показывала свои рисунки, а Саша снова начал улыбаться. Спокойно, по-настоящему. И этого было достаточно, чтобы Ольга чувствовала — они справились.