Муж небрежно бросил:
— Детские вещи можно и подержанные взять, — заявил он. — Зачем на новое тратиться? Я, кстати, на деньги, что мы на коляску и кроватку копили, новый комплект шин прикупил.
— Почему ты не можешь готовить что-то нормальное? — ворчал Иван, усаживаясь за стол. — Где моя каша на завтрак? Я хочу, чтобы каждый день на столе была свежая еда. И хватит придумывать про свой токсикоз! Даже если тебя от чего-то тошнит, неужели ради меня нельзя потерпеть?
Листая кулинарный журнал, я сидела за столом, но буквы расплывались перед глазами. Тишина в доме казалась тяжелой, мысли путались, а в животе мягко шевелился мой малыш, напоминая о скором перевороте в жизни. Шестой месяц беременности… Скоро все изменится.
Дверь хлопнула — Иван вернулся с работы. Он вошел на кухню, окинул взглядом разбросанные журналы и меня, сидящую с усталым видом.
— Это что, библиотеку устроила? — буркнул он, даже не поздоровавшись.
— Рецепты ищу, — тихо ответила я, стараясь не сорваться.
— И что, ничего путного не нашла? — в его тоне сквозила насмешка.
Я глубоко вдохнула.
— Иван, я стараюсь, ты же знаешь. Но я не могу каждый день выдавать шедевры. Я тоже работаю, времени в обрез.
— Работаешь? А я, по-твоему, что делаю? Я вкалываю, чтобы семью содержать! А в итоге что? Сухой бутерброд на завтрак и вчерашний борщ на обед, — вспылил он.
Я стиснула зубы, сдерживая гнев.
— Иван, борщ был свежий, я готовила его для тебя. А бутерброды утром были горячие, с сыром и ветчиной. Что не так?
— Бутерброды? Это не еда для мужика! Мне нужна нормальная пища — каша с котлетой, яичница с салом, блины с вареньем. Ты же раньше умела, — упрекнул он.
Горло сжалось от обиды.
— Раньше я не была беременна! У меня токсикоз, я не могу готовить все, что ты любишь. И раньше мы делили дела пополам, а теперь все на мне, даже мусор ты не выносишь!
— А я должен? Я пашу весь день, у меня нет времени на твои дела! — огрызнулся он.
— А у меня есть? Я тоже работаю, и у меня ребенок в животе! Я устаю не меньше тебя, — голос мой дрогнул.
Иван нахмурился.
— Не ори на меня, тебе нельзя нервничать, ты же беременная.
— Тогда не доводи меня! Я стараюсь для тебя, но я не могу быть идеальной женой, поваром и уборщицей одновременно! — выпалила я.
— Я просто хочу приходить домой и чувствовать уют! Хочу нормальный ужин, а не твои вечные отговорки! — он хлопнул ладонью по столу.
— А я не хочу чувствовать себя виноватой за то, что не успела приготовить тебе ресторанное блюдо! — отрезала я.
Мы замолчали, глядя друг на друга. Потом Иван просто ушел. Ссоры начались недавно, примерно с неделю назад. Тогда он вернулся с работы, посмотрел на стол — тушеную курицу с рисом и овощной салат — и скривился.
— И это все? Нельзя было что-то поинтереснее сделать?
— Иван, я весь день готовила, я еле на ногах стою. Тебе банкет подавай? — ответила я тогда.
С тех пор все покатилось. Сначала мелкие придирки, потом откровенные претензии. Я — плохая хозяйка, я не готовлю как надо, я не слежу за домом. И это в тот момент, когда я чувствую себя уязвимой и жду от него поддержки. Я уже много лет вегетарианка, но никогда не заставляла его отказываться от мяса. По выходным я старалась баловать его любимыми блюдами: отбивные с картофелем, запеканка с сыром, пирожки с вишней. Он хвалил, но в будни снова начинались упреки.
В тот вечер мы крупно поссорились. Я сказала, что устала от его эгоизма и придирок. Он же заявил, что я преувеличиваю, что другие женщины и в худших условиях справляются.
Сегодня, после очередного его выпада, я предложила:
— Может, нам к семейному психологу сходить?
Иван, переодеваясь, скривился.
— К психологу? Зачем? У нас что, все так плохо?
— Я думаю, да. Нам нужна помощь, мы сами не справляемся, — ответила я.
— Не хочу я к психологам. Это пустая трата денег. Сами разберемся, — отрезал он.
Я вздохнула.
— Ты куда-то собрался?
— К друзьям. Ты меня своим нытьем достала, — бросил он и ушел.
Я не стала спорить, хотя обида жгла внутри. Пусть идет. Позвонила маме и снова уткнулась в кулинарный журнал. Листала страницы, но вместо рецептов в голове крутились вопросы: «Что я делаю не так? Почему он такой? Как спасти нашу семью?»
Через час в дверь позвонили. На пороге стояла мама.
— Приехала поддержать, — сказала она, обнимая меня. — Расскажи, что случилось.
Я разрыдалась, уткнувшись в ее плечо. Рассказала все: про его придирки, про мою усталость, про страхи. Мама слушала молча, потом сказала:
— Мужчины, дочка, меняются, когда ждут ребенка. Иван, наверное, боится ответственности. Он не знает, как справиться с этим, вот и цепляется к тебе.
— И что, это повод меня упрекать? Почему он не ценит, что я стараюсь? — спросила я.
— Он боится, что ты будешь больше думать о ребенке, чем о нем. Боится, что не справится как отец. Поговори с ним честно, расскажи, что чувствуешь. И помни, я всегда рядом, — мама снова обняла меня.
Мы проговорили полночи. Она делилась своим опытом, и я начала надеяться, что разговор с Иваном поможет. Но надежда быстро угасла. Он не понимал, почему я не могу «нормально» готовить, несмотря на токсикоз и усталость. А еще требовал, чтобы мы ели одно и то же, из одной кастрюли.
Утро пахло свежесваренным кофе, но даже он не заглушал раздражение. Каша. Опять эта каша. От одной мысли о ней меня передергивало — липкая, сладкая, как в детском саду.
— Доброе утро, — буркнул Иван, входя на кухню. — Пахнет вкусно. Что на завтрак?
— Кофе, — коротко ответила я, наливая себе чашку.
— И все? А где каша? — в его голосе зазвучала обида.
— Иван, я сто раз говорила — я не могу ее готовить. Меня от запаха тошнит, — устало объяснила я.
— А я хочу нормальный завтрак! Молочную кашу, как у мамы в детстве, — он надулся, как ребенок.
— Я предлагала тебе готовить самому, — вздохнула я.
— Я хочу, чтобы мы ели вместе, как семья, а не как чужие! — он скрестил руки.
Я закатила глаза.
— Иван, семья — это не про одинаковую еду. Мы не обязаны есть одно и то же.
И понеслось. Очередной спор по шаблону.
— Ты никогда не идешь мне навстречу! Тебе плевать на меня!
— Это я не иду навстречу? А кто каждый вечер готовит твои любимые котлеты, хотя я вообще-то рыбу люблю?
— Я же не прошу ничего сложного! Просто кашу! Обычную еду!
— Для тебя обычную! А для меня это кошмар из детства!
Я налила еще кофе, стараясь не сорваться. Как же меня это достало! Его каши, его претензии, его вечное «я хочу».
— Иван, попробуй понять меня. Мне правда тяжело.
— А ты меня пойми! Я-Paraphrase to unrecognizability with name changes, in Russian:
— Я хочу чувствовать себя дома! Хочу нормальный завтрак, как у всех! — не унимался он.
Что он подразумевает под «нормальным»? Чтобы я, беременная, каждый день мучилась, готовя то, что мне противно, ради его уюта? Бред!
— Иван, давай не сейчас. Я еще не проснулась, — попыталась я свернуть разговор.
— Нет, давай сейчас! Почему ты такая эгоистка? — он повысил голос.
— Эгоистка? А кто каждый год новую машину покупает, хотя мы копим на отпуск? — не выдержала я.
— Я зарабатываю, я имею право! — возмутился он.
После завтрака я ушла в душ, надеясь смыть раздражение. Но мысли не отпускали: каша, эгоизм, контроль. Может, дело не в еде, а в его желании все контролировать? Или он просто хочет, чтобы я, как его мама, готовила ему кашу?
Из душа я услышала, как Иван говорит по телефону:
— Да, мам, все нормально. Просто Аня опять отказывается готовить кашу. Говорит, что не любит. Не понимаю, почему она такая упрямая.
Мама. Вот оно что. За всеми его претензиями стояла его мать, которая, по его словам, кормила его только лапшой быстрого приготовления.
— Иван, кто звонит? — спросила я, стараясь быть спокойной.
Он вздрогнул.
— Это… мама.
— Понятно. Жаль, что помешала вашему разговору о моей упрямости, — съязвила я.
Иван покраснел.
— Почему ты жалуешься маме на меня? Ты что, маленький? — не сдержалась я.
— Не начинай, — буркнул он.
— Я не начинаю. Я хочу понять, почему ты не можешь решать проблемы со мной, а бежишь к маме?
Он опустил голову, но молчал. Маленький мальчик, который хочет кашу и мамину заботу.
Проснулась с чувством, будто меня раздавили. Голова болела, горло драло, слабость сковывала тело. Третий день на больничном, а лучше не становилось. Зато претензии Ивана множились.
— Доброе утро, — проворчал он, входя в спальню. — Ну что, сегодня хоть что-то приготовишь? А то я уже два дня на пельменях и лапше.
Я закашлялась.
— Иван, я болею. Не видишь? Может, сам себе что-то сделаешь?
— Ой, начинается! Болеет она. Лежишь тут, в телефоне сидишь, а я после работы должен еще и ужин готовить? — его тон был обвиняющим.
Я сжала кулаки.
— Во-первых, я не лежу, а пытаюсь выздороветь. Во-вторых, я на седьмом месяце и до сих пор работаю! И делаю по дому не меньше тебя!
— Да ладно, шучу я, — он попытался меня обнять, но я отстранилась.
— Не смешно. Я бы посмотрела на тебя с температурой на кухне.
— Я бы не раскис, я же мужик, — хмыкнул он.
Я закрыла глаза, чтобы не сорваться. Этот спор повторялся каждый день. Никогда не думала, что еда станет причиной разрыва. Я чувствовала себя прислугой, которая еще и виновата за свою болезнь.
— А что с твоими приборами? Пылесос, посудомойка? — сменил тему Иван.
— Хочу их. Это сэкономит мне время на отдых, — ответила я.
— Зажралась! Вместо того чтобы домом заниматься, она хочет отдыхать. Деньги девать некуда? — возмутился он.
— Это не лень, это забота о здоровье! Мы можем себе это позволить!
— Лучше бы я новую резину купил. Старая уже износилась, — парировал он.
— Серьезно? Ты тратишь на машину кучу денег, а на посудомойку жалеешь? — я была в ярости.
— Посуду можно и руками помыть! Не развалитесь! — отрезал он.
Спорить было бесполезно. Его машина всегда важнее моих нужд. Вечером я листала сайты с посудомойками, когда пришло сообщение от Ивана:
— Тут знакомый продает почти новую коляску и кроватку за полцены. Берем?
Я чуть не поперхнулась. Б/у вещи для ребенка?!
— Ты серьезно? — набрала я его номер.
— А что? Дети быстро растут, зачем переплачивать? — удивился он.
— Ты тратишь тысячи на машину, а ребенку б/у предлагаешь? — я задыхалась от гнева.
— Это экономия! Купим потом что-нибудь другое, — оправдывался он.
— Например, новые диски для твоей машины? Иван, ты вообще думаешь о ребенке?
— Не кипятись, подумаем, — буркнул он.
— Это твое отношение! Ты экономишь на мне и на ребенке, но не на машине! Ты меня разлюбил? Ребенка не хочешь? — слезы текли по щекам.
Он молчал.
— Иван, скажи что-нибудь!
— Я просто экономлю, — промямлил он.
— Экономишь? А знаешь, как мне обидно, когда ты жалеешь денег на меня, но тратишь на машину?
— Мне работать надо, — отрезал он и повесил трубку.
Я разрыдалась. Скандалы, критика, его эгоизм — я больше не могла.
Я стояла в детской, сжимая три тысячи рублей — все, что осталось от наших сбережений на коляску и кроватку. Через месяц рожать, а денег нет. Я знала, кто их взял.
— Иван, где сорок тысяч? — спросила я по телефону, еле сдерживая гнев.
— Эмм… я взял, — замялся он.
— Зачем?
— Резина на машине износилась. Ездить опасно.
— Ты взял деньги на ребенка, чтобы купить резину? Без моего согласия? — я задыхалась от злости.
— Ну, я думал, это не так важно. Купим потом, — оправдывался он.
— Потом? Через месяц рожать! Ребенок будет спать в коробке? — кричала я.
— Не кипятись, заработаем, — буркнул он.
— Заработаем? Когда? После родов, когда я буду одна с ребенком, а ты на своей новой резине кататься будешь?
Слезы лились рекой.
— Иван, я так зла. Как ты мог?
— Все будет хорошо, найдем выход, — сказал он.
— Какой выход? Ты эгоист!
Он молчал. Я бросила трубку. Это конец. Я терпела его эгоизм, но теперь — хватит. Развод, дележка имущества, и я подниму дочь сама. Он перешел все границы.