Эту историю я начал писать в мирное время, считая её продолжением рассказа о студенческих годах. Первой частью стал эпизод, когда мы отправились на производственную практику в чудесный город Харьков, где находился могучий авиазавод. И рассказ «Дело было в Харькове» получился одновременно и веселым, и грустным, впрочем, как и всё, что происходит в нашей жизни.
По горячим следам я тут же взялся за новую историю о том, как мы ездили в военные лагеря, которая случилась ровно через год после харьковской практики. Казалось, что у меня выйдет очередной исполненный юмором рассказ, а тут война... И не с кем-нибудь, а с теми, кто всегда был с тобой как бы «в одном окопе». Ведь армия в мое юношеское время была общей. И я свою историю оставил «пылиться» на рабочем столе ноутбука: стоит ли травить себе душу рассказом о тех, кто, не исключено, сейчас по другую сторону баррикад?
Пролетели три года. Как мне вдруг пришло в голову: а зачем моему рассказу, пусть даже всего лишь небольшой части из него, плесневеть у меня в закромах, если это наша прошлая память, не имеющая отношения к сегодняшнему дню? И, что самое важное, друзья начали уходить по последней дороге, так почему же я лишаю их возможности вернуться в добрые времена, порадовавшись хотя бы напоследок и почувствовать себя молодым...
И я решил: нужно публиковать. А будет ли продолжение рассказа – решу позже. Как сердце подскажет. Засим прилагаю свой рассказ.
Наша "военка" в семидесятые...
Эту историю я бы мог начать с шутки. Даже не с шутки, а с обычного газетного штампа об армейской жизни. Понятное дело, что подобная газета, да с обилием избитых выражений по любой публикуемой теме, не претендовала бы на такую степень популярности, чтобы ее раскупали в киосках еще до обеда.
«Три года мы «стойко» несли тяготы военной службы...» - вспоминал укрытый сединами выпускник института инженеров гражданской авиации, расположившись в кругу своих наследников...»
Конечно, это звучит смешно. Если к нам, студентам-авиаторам, эту фразу и можно было бы применить, то с большой степенью натяжки.
Полвека назад студенты ВУЗов военную подготовку проходили на военных кафедрах и подавляющее большинство на действительную военную службу не призывались. А студентов-авиаторов в армию не брали, как сейчас выражаются, «по умолчанию». Если только сам не пожелаешь…
Военная кафедра в нашем могучем полувоенном институте существовала. Мы, начиная со второго курса, каждый вторник бегали в наш «пентагон» на построение.
Как это происходило – необходимо обязательно отобразить, ибо это процесс творческий. Иногда граничивший с гротеском. Накануне, в понедельник вечером, все судорожно носились по общежитию и пытались «обустроить» перед «военкой» свой внешний вид. Кто не успел подстричься, тот хотя бы подбривал шею, создавая видимость «опрятности», так «полюбляемой» нашими отцами-командирами.
Отглаживались брюки и на них наводились стрелочки. Свежие рубашки также подвергались воздействию утюга. Кто опаздывал «освежить» рубашку и спохватывался в последний момент, тех выручала рубашка из нейлона, у которой можно на скорую руку вымыть обыкновенным мылом только воротник, быстро высушить и она будет выглядеть, будто из магазина...
Впрочем, можно и не сушить: такая рубашка на тебе высохнет за полчаса. Добежал до военки – и ты уже как огурчик.
«Сухой, сухой, как лист!» - когда-то шутил известный комик.
Пережив построение, мы, толпясь в дверях, проникали в «пентагон» и занимали свои аудитории. И начиналось самое каверзное, что может происходить с молодыми людьми: монотонные начитки материала нас повергали в сон.
А спать нельзя! Надо что-то писать и показывать свою обеспокоенность состоянием политической обстановки в мире. Раз показываем, значит, будем «учиться военному делу настоящим образом». Это уже из дедушки Ленина, по заветам которого мы тогда жили.
Так продолжалось из одного семестра до следующего целых три полноценных курса, пока, наконец-то, не забрезжил конец «военки». На четвертом курсе нам предстояло отправиться в лагеря при военных авиационных частях, провести там месяц полевой жизни, а потом сдать государственный экзамен и расстаться с «пентагоном» навсегда.
По крайней мере, до тех пор, когда тебе по собственной инициативе не захочется пойти на воинскую службу. Или, не дай бог, Родина призовет на защиту священных рубежей, когда очередной супостат решит проверить на вшивость наш героический народ. Но и в одном, и в другом случае ты пойдешь служить, имея на плечах погоны с двумя лейтенантскими звездочками.
Вот отсюда я и начну свою историю. Летнюю сессию после четвертого курса мы сдали, на удивление, легко и без пересдач. Но в головах билась одна единственная мысль-вопрос:
«Куда нас запрут и как там служба пойдет?»
Что ни говори, а ощущение лотереи присутствовало. Разбирало любопытство, а что нам выпадет?
Наконец, нас собрали в большой аудитории «пентагона» и сообщили точку на карте, где будет проходить наша стажировка. Кроме того мы узнали, что там не будем одиноки. С нами отправятся «служить» еще одна группа слонов, но с другого потока, да еще радисты и автоматчики. "Автоматчики" это студенты факультета автоматики и вычислительной техники, а не бравые ребята с огнестрельным оружием на изготовку. Жить будем в палатках, которые сами и установим.
Таким образом, в сосновом лесочке будут стоять в ряд четыре больших брезентовых шатра. Учитывая, что на дворе июль, то это отличное времяпрепровождение для любого молодого человека.
Думаю, что у подавляющего большинства студентов из других групп время лагерных сборов отложилось в памяти именно таким: замечательный период жизни…
Но только не в нашей группе.
Пардон, уже не в группе, а во взводе. На период лагерей нас всех перекрестили: группы во взводы, студентов в рядовые. Армия все-таки.
Продолжим. Значит, на инструктаже, где собрались все четыре группы, которые командировались на воинские сборы, нам стало понятно, что нашу двенадцатую группу в лагерях ожидает какая-то каверза. Это стало ясным после переклички.
Главный служака военной кафедры и отличник в деле «печатать шаг» майор Лазарчук (его в разговорах студенты называли фамильярно – Паша Лазарчук) устроил перекличку всего личного состава, показательно именуя тех ребят, кто не служил – рядовой.
- Рядовой Петров! или рядовой Петренко! – а вызываемый должен был, соответственно, встать и отчетливо ответить:
- Я!
Обычное дело, но никто из нас не глумился, а громко и скромно исполнял уставной ритуал. Однако среди студентов присутствовали и такие, кто до института отслужил срочную и имел военный билет, в котором стояло солдатское звание. Естественно, какое выслужил.
Геноссе Рамиз и Кузык-Исмаил дослужились до сержантов, а командир нашей группы, некто Гриша, которого за глаза иногда называли «Сандаль», даже стал старшиной.
Да, придется напомнить или просто сообщить тем, кто не знал, что в нашем гафовском институте не было старост групп. А были командиры. Гражданская авиация – «это вам не здесь». Она вышла из военной авиации, оттого и сильна традициями от служивых.
И вот очередь вставать и представляться доходит до нашего взвода. Мы в порядке нумерации групп оказались самыми последними. Все выполняют команды правильно, разве что кое-кто вместо «Я!» выкрикивал «Есть!». Но таких неразумных подчеркнуто вежливо поправляли и перекличка продолжалась.
Наконец, называют нашего командира.
- Старшина такой-то!
Раздается грохот отодвигаемого стула и, вытянувшись в струнку и приподняв подбородок, Сандаль образцово-показательно проревел:
- Я!!!
В шоке были не только студенты, оторопевшие от его рвения. Даже майор Лазарчук на миг стушевался, а потом, выдержав не предусмотренную паузу и откашлявшись, вымолвил:
- Садитесь…
Для нас это был знак: надо крепиться... Сандаль отыграется за все свои обиды, которые у него к нам накопились и которые он так долго носил в себе.
Хотя, надо признаться, что предчувствие от надвигающейся «засады» в лагерях у меня присутствовало давно.
Гриша парень был непростой. Родился он в небольшом поселке на Урале. Отслужив армию в войсках особого назначения или по-другому – ракетных, и получив высшее солдатское звание старшины, он уверовал в свою избранность. Но, судя по всему, знаний у него было маловато. Мягко говоря. Помогло подготовительное отделение при институте. Он там проучился полгода и был зачислен на механический факультет.
Этот факт ему добавил спесивости: мало того, что он пришел в институт после не абы какой армии (как он подчеркивал – войска ОС, то есть особо секретные), где был первым среди солдатиков, так он успел и в институте стать человеком бывалым.
Не удивительно, что Григория деканат без колебаний назначил командиром группы. Но одновременно со спесивостью у него развивался комплекс неполноценности: в науках-то он был полный ноль.
И когда в первый день знакомства он увидел бывших школьников, поступивших в КИИГА после сдачи настоящих, а не призрачных, как это происходило на подготовительном отделении, вступительных экзаменов и выдержавших немалый конкурс, то физиономия у него была очень неприветливая.
«ИнженерА... Да у них молоко на губах не обсохло... Они еще жизни не видели, а туда же – на инженерОв пришли учиться…» – уверен, он думал именно так.
Да, чего уж там, не только думал, но иногда и вслух произносил.
С другой стороны, тему дедовщины никто и никогда не отменял. А у Гриши она в его солдафонской душе засела крепко и проросла буйным цветом. Армию он обожал и считал, что именно в армии установился самый правильный жизненный порядок. И тут судьба отдает ему на расправу тех самых сопляков, которые за спиной смеялись над ним и прилепили такое неблагозвучное прозвище, как «Сандаль». Хотя это «погоняло» в группе использовали не все, но у части народу оно было в ходу.
Уверен, что слухи об обидной кличке до Григория каким-то образом дошли и, разумеется, его не порадовали. И он затаил в душе очередную обиду…
Если подумать об этом персонаже отвлеченно, то могу сказать, что у него были все признаки театрального злодея. Ему нравилась та сторона армейской службы, когда в уставах подчеркивается «беспрекословное выполнение приказов и подчинение своим командирам». Именно, что без малейших возражений!
Но в студенческой жизни применить армейский устав непросто. И вдруг – приятная неожиданность: лагеря!..
«Ужо я им покажу…» - злорадствовал Сандаль.
Так вот подробнее о злодее, как о главном действующем лице в нашей лагерной истории.
Имея крепкую и натренированную фигуру, тем удивительнее было ощущать, как Григорий при встрече в знак приветствия жмет руку. А никак! Ты будто сжимал своей рукой не ладонь бывалого парня, а варежку из ваты. Говорят, что подобная черта характеризует человека не в самой хорошей степени. Трудно сказать – так ли это. Но я знаю наверняка, что здороваться подобным образом неприлично.
Главной его особенностью было то, что Сандаль никого не любил. Его можно было определенно назвать образцовым шовинистом. Все африканцы и темнокожие соотечественники для него были черножопые. Армяне для него были «арами»... Уроженцы Средней Азии – чурки... Поляки – пшеки, кубинцы – папуасы... И это при том, что в нашей группе училось четверо парней из Кубы.
Но прямо в лицо Григорий никому из перечисленных обидных названий, конечно же, не говорил. Он только то и мог, как смотреть, не моргая, на всех нелюбимых однокашников своими бесцветными прозрачными глазами навыкате, сжимая бескровные губы в узкую полоску.
В общем, злодействовал помаленьку наш Сандаль, но мы не теряли присутствия духа и продолжали радоваться жизни, несмотря на козни от командира. С другой стороны, надо честно сказать, что при этом Григорий не был уж таким шекспировским злодеем, чтобы мы его угнетение чувствовали ежечасно. Возможно, я за давностью лет или для отображения полной картины о своем герое где-то сгущаю краски.
Повторюсь, но скажу, что в целом он был парнем простодушным, хотя имел некие принципы, которые сложно сочетались с жизнью в крупном городе. От этого он поначалу тушевался, злился на окружающих и напитывался ядом.
К тому же, он имел и собственные слабости. Как любой диктатор, Григорий был падок на лесть. И тот, кто умел подобрать ключик к бесхитростной душе командира, тому многое сходило с рук.
Впрочем, это старая и банальная история. Все мы в жизни сталкивались с подобной ситуацией. А разве мы сами порой не грешили этим недостатком? Пусть неосознанно, но разве не поддавались лестным уверениям подчиненных в своей собственной исключительности? Положа руку на сердце? Человек существо слабое, грешки водятся у каждого…
В первых числах июля мы рано утром на рейсовой электричке отправились "на место службы". Вспомнилась поездка годичной давности на практику в Харьков. Тогда в вагоне мы весело проводили время: настроение было хоть куда. Но дорога в Харьков заняла целую ночь. А сейчас нам пришлось протрястись в электричке чуть больше двух часов. Естественно, «дисциплину мы не хулиганили»… Даже в мыслях не держали!
По вагону, играя желваками, прохаживался грозный Сандаль и зыркал на нас пронзительным взглядом. Позже мы поняли причину его не самого лучшего настроения.
Григорий был сильно уязвлен.
И еще немного про "военку" в семидесятых... Я остановился на том, что наш командир был почему-то уязвлен. Почему?
Старшим над всеми взводами поставили такого же парня после армии, как и он, но не «слона», а с факультета «автоматчиков». Как мне помнится, этот парень даже не имел звания старшины, как Сандаль, а когда-то дослужился всего лишь до старшего сержанта.
По правде говоря, вид у него был не такой бравый, как у нашего Григория. Весь кругленький, с фигурой не красавца, а веселого парня с сельской завалинки. Но, что важно, его неказистое лицо светилось добродушием и каким-то человеческим обаянием. Да он таким и являлся, хотя, признаться, больше смахивал на неслыханного в те времена мультяшного Шрека.
Это я сейчас подобрал образ, наиболее полно описывающий его личность. Но мы ведь людей оцениваем не по внешним данным, а по тому, что у него лежит на сердце: доброта или холодная жаба. В общем, назначили человека, да и назначили.
А Сандаль от очередной обиды весь кипел праведным гневом. Или неправедным? В душу ему не залезешь, а человеком он был скрытным.
Наша группа, вернее, взвод «выдвинулся» на лагерные сборы почти в полном составе. Заметили штабное слово «выдвинулся»? Это я постепенно погружаюсь в армейскую жизнь и «бдю», чтобы мои слова соответствовали обстановке.
Так вот, не поехали с нами все пять иностранцев, которые учились в нашей группе, чтобы, не дай Бог, военные секреты не стали достоянием иностранных разведок. Отбросив свой сарказм в сторону, скажу – эти ребята, естественно, и военную кафедру не посещали. Зачем она им...
Кроме них остался дома еще один парень, который после среднего авиационно-технического училища уже имел офицерское звание.
К восьми однокашникам, ставших героями рассказа о прошлогодней практике на Харьковском авиазаводе, добавились остальные девять одногруппников. С командиром группы, Григорием-Сандалем, мы познакомились уж так подробно, что дальше некуда. Но он того достоин: собственно, он ключевой герой моего повествования.
Но и остальные ребята тоже стоят того, чтобы их вспомнить, а заодно, чтобы им отвесить свою долю дружеских подколок. А добавились к нам весьма колоритные личности, с которыми читатели еще не сталкивались.
Появились два Андрея – Андрей Петруччо и Андрей Ганс.
Оба они входили в число моих самых близких приятелей, но разнились между собой значительно. Андрей первый имел незамысловатую кличку, образовавшуюся из его фамилии, что было фактом малоинтересным, а посему использовалась редко.
Вообще-то, такой позывной, не мудрствуя лукаво, ему придумал Гросс. Ванька Гросс очень зорко следил за тем, как еще на первом курсе некоторые преподаватели при перекличках случайно коверкали фамилии студентов. Частенько это звучало очень смешно, а Гросс подхватывал и распространял. В результате кое-какие из этих изуродованных фамилий приживались и становились кличками на все шесть лет нашей учебы.
Андрей приехал учиться в Киев из Ростовской области. Небольшого роста, крепко сбитый, кроме этого он имел еще такую отличительную особенность, как «казацкие» ноги. Когда Андрюха играл с нами в футбол, то ребята говорили про него:
- Этот точно в Киев на цистерне приехал!..
Да, как все его предки-казаки, проводившие в седле немало времени, Андрей имел сильные, но кривые ноги. Мы обоснованно подозревали, что ярко-выраженная кривизна ног передалась ему по наследству. Просто колесо! Да и характером он сильно смахивал на горячего казака из ростовских степей: заводной и быстро воспламеняющийся, с норовом необъезженного коня.
С другой стороны – Андрей был верным товарищем, человеком с обостренным чувством справедливости. На такого всегда можно было положиться.
Андрюха женился самый первым из нашей группы. Произошло это в конце третьего курса. Свадьбу шумно отгуляли в ресторане «Лейпциг».
Не скрою, мне тогда стало немного жаль, что он превратился в семейного человека. С ним всегда было интересно. Кроме футбола нас связывала тяга к чтению, мы интересовались живописью и музыкой, а еще часто вместе ходили на подработки. То на железнодорожную станцию Киев-товарный, что на Федорова, то на кондитерскую фабрику имени Карла Маркса, то еще куда-то. Андрюха всегда знал, где лучше и надежнее всего можно было срубить деньжат. Естественно, приложив свои руки.
Но наша дружба началась раньше, когда после второго курса мы с ним вдвоем попали в стройотряд, который отправлялся на работу в Нижневартовск. Отряд был сборный: тут и механики, и радисты с электриками, да еще с разных курсов. Но от нашей группы мы с Андреем были единственными представителями.
Путь получился сложным. Сначала нам предстояло доехать в Тюмень по железной дороге, а уже оттуда на самолете перелететь в Нижневартовск. Главная трудность была в расстоянии, вернее, в сроках, чтобы это расстояние преодолеть.
Добирались до Тюмени поездом, который шел туда почти трое суток. Мы с Андреем каким-то удивительным образом пробрались в штабной вагон и первые двое суток ехали в пустом купе. На нас изумленно косилось начальство, ошалевшее от наглости рядовых бойцов. Хотя на нашу «жилплощадь» никто не покушался, однако мы по возможности из купе старались и носа не казать.
За это время было много чего переговорено, что помогло лучше узнать друг друга, и, в конечном итоге, по-настоящему подружиться. В последние сутки меня с Андрюхой все-таки выперли в общий вагон, где обитал весь наш стройотряд, и мы заняли свои полки.
Помню, как ранним утром наш поезд проходил через Уральские горы, а весь отряд, включая меня, в это время спал крепким молодецким сном. Только один Андрей бодрствовал: он разглядывал легендарный Урал.
Я отчего-то проснулся тоже рано и, продрав глаза, бросил взгляд с верхней полки вниз. Андрей сидел у окна и, не отрываясь, смотрел на мелькающий там пейзаж. Меня поразили его мечтательный вид и задумчивая улыбка.
- Что там? – удивился я.
- Уральские горы, - растроганно ответил Андрей.
В нем всегда присутствовали интерес к жизни и врожденная любознательность. Андрей был человеком увлекающимся. Нельзя сказать, что в нем в полной мере бушевала восторженность, но удивление и восприимчивость ко всему новому являлись его отличительными чертами. Такие люди, по большому счету, и сами очень интересны.
В отряде присвоили Андрюхе сезонную строительную кличку - Князь, из-за чего он в немалой степени злился. Почему Князь? А «Войну и мир» помните? Вот оттуда. Странно, я бы на такое прозвище не обижался... Но Андрей думал по-другому. Зато по работоспособности Андрея выделили сразу.
«Двужильный…» - так его уважительно характеризовали старшие парни, что с нами отправились в стройотряд и занимали всякие начальницкие должности.
Поэтому на трудные, но денежные работы его брали всегда. Можно сказать, что если я был рядовым бойцом стройотряда, то Андрюха считался ефрейтором. А то и вовсе младшим сержантом... Но наша дружба после стройотряда только укрепилась.
Второй Андрей имел свои незаурядные качества. Прилепившаяся к нему кличка никакого отношения к фамилии не имела. Тут произошла совершенно другая история. И прародителем Андрюхиного погоняла стал Игорь-Сруль.
Начну с того, что Андрей учился лучше всех. Он был, что называется, круглым отличником. У него никогда не было провалов. Вообще! Какую науку не возьми – нет в ней для него секретов.
С Андреем у нас сложились настоящие братские отношения. Три года мы с ним жили в одной комнате бок о бок. Плюс футбол, который нас пленил и как игра, и как зрелище, в том смысле, что и на площадке рубимся в одной команде, и на стадион, где играет Динамо, вместе регулярно выбираемся. Да и много других было у нас общих интересов. Жизнь в общежитии объединяет людей порой крепче, чем семейные узы. Но и это, жизнь в общаге, не самый главный фактор в долговечности нашей дружбы.
Андрей всегда был самым обязательным и верным товарищем. На него всегда можно было положиться: не продаст, не подведет и всегда подставит плечо. При всех своих талантах, Андрюха никогда не выпячивал себя и не требовал к себе особого отношения. Но избитая истина – скромность украшает человека – дает не самый достойный результат. Антиподы скромных и порядочных людей достигают в жизни более весомых успехов, увы.
Андрей приехал в Киев из Крыма. Роста он был небольшого, выглядел всегда подтянутым и аккуратным. Да, надо отметить, что в прохладное время года носил фуражку а-ля француз или немец: с высокой тульей. Такую, например, когда-то, будучи генералом, носил Шарль де Голль. Фуражка – это важная черта, в нашей истории она еще сыграет свою роль.
Вышел Андрей из очень простой и скромной семьи, но голову имел светлую. Поэтому его и направили в интернат для особо одаренных, который организовали в Керчи. Интернат с физико-математическим уклоном. Возможно, он и не совсем так назывался, но сейчас это неважно.
Когда же его доблести оценил и деканат, то его поощрили странным образом: Андрея перевели в спецгруппу по немецкому языку. Это сделали с таким расчетом, чтобы и защита диплома тоже проходила на иностранном языке.
«Самые лучшие студенты должны изучать иностранный язык углубленно…» - наверняка где-то высший босс обмолвился подобным образом, а местные из деканата себе взяли на заметку.
Так часто бывает, когда узнаешь о какой-нибудь инициативе, всегда ищи торчащие уши некоего администратора, который проявил рвение, чтобы доложить о новом опыте, внедряемого в учебный процесс. По его мнению, такие группы должны стимулировать изучение иностранного языка и способствовать тому, чтобы студенты после окончания вуза щебетали на иностранном языке, «аки птицы».
Идея-то хорошая, но когда-то еще Остап Бендер сказал – "исполнение убогое"... Почему? Да потому, что самого главного после любых курсов иностранных языков из того времени – свободно разговаривать или хотя бы бегло объясняться – никто не умел!.. Но это мы отвлеклись от русла нашей истории.
В общем, не помню, через какое время, но таки оторвали Андрюху от нашей группы, вернее, от той ее части, что изучала немецкий язык, и направили в пресловутую спецгруппу, состоящую всего-то из двух человек.
Я подозреваю, что Сруля, который тоже постигал немецкий язык, этот факт в некотором роде задел. Мол, а почему и его не взяли?.. А глаз, как вы помните, он имел наблюдательный. И язык в смысле остроты тоже не подкачал. Недовольство Игоря стимулировало эти два его качества, чтобы хоть как-то отыграться за пренебрежение им.
Игорь раскачивался недолго. Соединив новость об этой окаянной спецгруппе и внешний вид Андрея, он в один прекрасный момент выдал, обратившись к Андрюхе:
- Ганс!
И это звание приклеилось к Андрею моментально и навсегда. Педантичный, подтянутый, да еще и «немец». Как назвать его по-другому? Только Гансом, и к гадалке не ходи. Андрюха с этим званием обреченно смирился, потому что попадание получилось стопроцентное.
На этом я пока приостановлю «перекличку» друзей-однокашников. Мы сейчас прибываем на станцию, где нас ожидали два автобуса, в которых разместились наши четыре «необстрелянных» взвода. Хотел написать – и с песнями отправились на место нашей службы. Ан, нет. Не было песен. Не выучили пока и стимула, чтобы голосить, не прочувствовали. С какой радости петь? Поэтому пробу голоса оставили на будущее.
Ехать до "места службы" совсем ничего: что-то около двадцати километров. И неудивительно, что через полчаса автобусы заехали в гостеприимно раскрытые ворота авиационной части.
К нашему удовольствию шатры-палатки уже были натянуты. Мы их наверняка собирали бы не один день. Но вот оборудование нашего местожительства – кровати, тумбочки, матрацы – это нам никто не обещал. И переобмундироваться из цивильного вида в самый бравый военный нужно сделать в первую очередь.
В этом месте мой рассказ трехгодичной давности обрывается. Я тогда размахнулся серьезно и писал азартно. Получилась бы почти повесть, но все изменилось в 2022 году. Вернусь ли я когда-то к продолжению? Хотя бы ради ребят, с которыми учился? Хотя бы ради памяти нескольких, которые уже ушли... Пока я еще помню их и нашу "военку". Именно - нашу...
Предыдущая часть:
Продолжение: