— Ты мой золотой! — приговаривает ласково баба Люся и вытирает руки о передник. — На здоровьице!
Хорошо у бабы Люси. Всегда есть, чем поживиться. Вот что значит – щедрая душа. Для меня никогда ничего не жалеет.
В селе старушку любят, часто захаживают в гости и не с пустыми руками. Кто что несет – яблоки, печенье, варенье из черной смородины. Но эти дары – так, пустяки. Главное – это их распахнутые сердца. Ни с чем не сравнимое лакомство!
Вот и сегодняшняя гостья спешит поделиться добрыми вестями. Баба Люся пока не знает, что, упрямо продираясь через терновник, на всех парах к нам мчится посетительница. Зато знаю я. Всегда их чую заранее. Малышка Прасковья двадцати лет от роду – по толстой русой косе на каждом плече, задор в глазах и сердце, полное любви…
— Свадьбу будем играть! — говорит прямо с порога. Радостно говорит, почти что взвизгивает.
— Ой, дочка! — отзывается баба Люся в такой же манере. — Радость-то какая!
Баба Люся слепа на оба глаза, но в своем доме ориентируется отлично. Дело привычки. Хлопочет у плиты, довольно улыбается, насыпает в чайник тра́вы.
Прасковья усаживается за стол, складывает мясистые ручки вместе и наконец-то замечает меня.
— Ой!
Вздрагивает, но глаз не отводит. С ними так всегда. Если бы знали, что глаза – пропуск в самое ядро души, конечно, ходили бы, зажмурившись. Но они не знают.
Чувствую любовь, приправленную восторгом и трепетом. Чувствую жизнь, сладкую, сочную, как спелая вишня. Но забрать не могу. Не отдаёт, только дразнит!
Да не было такого никогда!
— Шипит, — констатирует Прасковья. — Какой забавный котик!
Тянет ко мне свои пухлые пальцы с безумной улыбкой. Еле успеваю отскочить.
Прасковья теряет ко мне интерес, ерзает по лавке, усаживается поудобнее. Глядит, как баба Люся разливает по кружкам чай.
— Тут это, — говорит, ковыряясь пальцем в зубах, — дядь Валера слег. Только на днях к тебе за щавелем захаживал. Хворь, что ли, подцепил какую. Даже грядки забросил.
— Да ты что, дочка? — удивляется баба Люся. — Непорядок.
— Во-во, — соглашается Прасковья. — И с Глашкой – не пойми что. Хандрит уже который день. И у коровы ее мастит случился.
Баба Люся всплескивает руками, едва кружку с травяным чаем не опрокидывает. Прасковья, пожевывая нижнюю губу, накладывает себе в кружку уже третью ложку сахара.
— Шарик воет седьмую ночь к ряду, — замечает между делом.
Подбираюсь ближе к лавке. Жду. От нетерпения дрожь берет. Я – голоден. Очень.
Посмотри уже!
— Беда к нам в село пришла, — со вздохом произносит баба Люся. — Ох, беда.
— Смахивает на то, — с удовольствием сделав глоток, отвечает Прасковья. — Ничего, разберемся.
Затем неожиданным резким движением подхватывает меня на руки, сжимает так, что моргнуть не выходит, с каким-то остервенением ерошит шерсть на животе. Едва пискнуть удается. При этом смотрит на бабу Люсю, не на меня. Причем как-то странно смотрит.
— Ой, Чумазик! Приласкали тебя, а? — догадывается баба Люся. — Ну, помурчи Прасковьюшке, помурчи, золотой.
— Он не станет, — пальцы Прасковьи впиваются в мою шкуру слишком сильно, когти выпускаются сами по себе.
И тут я понимаю – она знает.
— Отчего ж не станет? — вопрошает баба Люся. — Животина чувствует добро острее, чем человек. Не права ты.
— Баб Люсь, это не кот, — твердо произносит Прасковья, крепко удерживая меня за шерсть.
— Да что ты… — баба Люся на секунду замирает. — Пусти его.
— Не пущу!
Баба Люся медленно поднимается на ноги.
— Дитятко, ты не в себе! Пусти зверя.
— Кто ты?! — вопит Прасковья, обращаясь ко мне.
Не сдерживаюсь. Смеюсь. Так, что весь дом ходуном ходит. У бабы Люси хорошо. Она – щедрая душа. Но до чего наивная...
Прасковья с воплем отшвыривает меня от себя. Глаза круглые, испуганные, глубокие, как два тоннеля. В них бурлит жизнь – слюнки текут.
У бабы Люси всегда есть чем поживиться.
— Матерь Божья… — выдыхает она, как будто на миг прозрела и может видеть мое истинное лицо.
Затем крестится и начинает шептать:
«От земли взошло — в землю пойди,
От крови родилось — в сухоту сгинь,
Не кошка, не зверь, а тень на печи —
Прочь от людей, прочь от двери!»
Пол подо мной начинает дрожать. Пахнет железом и гарью.
Из глотки рвется вой. Спрятаться! Сжаться в комок! Но уже слишком поздно…
Прасковья хватается за дверную ручку, распахивает дверь и вышвыривает меня ногой.
— И чтобы духу твоего не было! — ее крик отдается звоном в ушах.
Дверь захлопывается. Остается лишь тьма.
Но это ненадолго. Ох, ненадолго. Я обязательно вернусь.