«Жизнь почти всегда делает круг, если не в форме бумеранга, то хотя бы в форме кольца: все встает на круги своя так, как хочет Господь.
Демьян получил то, чего заслужил. Люди, у которых много детей, не заслужили их, а потому начали получать свою ответку. И только ли Евдокия поступит так?
Неродное по крови становится родным по сердцу. Ради этого можно рискнуть, и Дуся рискует».
Глава 5. Финальная
Он вгляделся в нее, будто хотел стереть морщинки, которые уже выскочили вокруг глаз, снова содрать платок, платье, все эти годы, что минули, и увидеть ту девку, шестнадцатилетнюю, испуганную, в рваном ситце, покорную. Но нельзя…
Он тяжело откинулся на спину, закрыл глаза. Тело его тряхнуло от злости или от стыда... да был ли он у него?
— Под пятой у мене ж была! Ежеля б ня я, ня быть табе тем, чавой ты есть чичас. Людей лечишь тока потому, што от мене сбегла. Сидела б до сей поры в гов. не, как твои сидять до энтих пор. Вылечи мене… хочь за энто отплати. Брать у мене не хошь, тада отдай долг мене… ты мене должныя!
Хотела Дуся сказать, что ничего она ему не должна, да не стала. К чему? Не поймет, да и не ко времени. Сколько ему осталось? Не поймет уж ничего. Поздно… грань… пусто…
— Ня могу, — вновь повторила Дуся. — Поздно. Тебе тока к Богу теперича, Демьян. Тока к яму.
Демьян стиснул зубы.
— Ты лжеши. Можашь, ты усе можашь. Мстишь мене, да?
— Мабуть, и месть. Да ня моя.
Я ня злая на табе. Просто все… вышло. Ехайте назад… впустую приехали… впустую. Бог таперича с тобой поговорит. У меня сил таких нету — ня мстить, ня спасать. Простая баба я! Ты прожил, как хотел. А потому таперича — как есть. Ехайте.
Демьян еще что-то говорил, причитал, ему даже удалось что-то крикнуть, но Дуся уже не слышала, она пошла в хату. Телега наконец-то тронулась, увозя Демьяна туда, откуда уже не возвращаются.
Дуся зашла в горницу, а там Устинья сидит, испуганная.
— Мам, чавой энто ты? Прогнала, либошто, болезного? Никак ня помочь ишть?
— Никак, доченька! Злоба энтого человека сжигала изнутри, да места ей мало стало! От и наружу вышла она. Таперича усе… накинется, и не станеть человека…
…И снова потекла привычная жизнь у Дуси с Устиньей. Людей лечили, травы да коренья собирали, огород сажали, пироги да кашу стряпали. Вечерами к реке ходили, там сидели, семечки лузгали да силы у родной земли набирались. Смеялись, песни пели, хорошо им вдвоем было: любили.
Как-то, когда Устинья постарше стала и женские дела у нее уже начались, она спросила у матери:
— Мама, а пошто ты одна усе время? Вона как дядька Евсей смотрить на тебе. Тока помани.
— Нельзя мене, доченька.
И рассказала дочке всю правду: и про своих родителей, как продали ее, и про Демьяна, про бабку Устинью…
— Устинью? — удивилась девушка. — Ня брешешь?
— Нет, — покачала головой и сказала про самое главное: про свою единственную любовь и про ребеночка.
— Мамочка, бедовушка ты моя! — прижалась Устинья к матери. — Жальче мене тебе и робятенка твово.
— Ну чавой ты, лебедушка моя? Я не бедовушка, у мене ты есть! Моя любовь, на тебе радуюсь! Шастье мое!
…Вернулись как-то мать и дочь с такой прогулки, глядь, а на дворе люди сидят: мужчина и женщина. У Евдокии ничего нигде не екнуло. А ведь это мать ее с отцом были.
— Устиньюшка, а ну сбегай до Анютки, — предусмотрительно отправила Дуся дочку к подружке.
Мать поднялась с лавки, увидев Евдокию.
«Постарела, — отметила про себя Дуся. — Совсем сдала». Прав был Демьян. Одежонка на обоих совсем ветхая, обувь худая.
— Так вот ты иде, дрянь! — крикнула мать, замахиваясь — будто не кулаком, а всей своей злостью и обидой. — Мы там с голоду пухнем, а она тут в масле купаетсе! Схорониласе на сколь лет! Хорошо, Демьян покойный сказал. Хто ба знал, что знахарка из Осокино — энто ты? Евдокия-знахарка. Ишь ты! Знаем мы, носють табе мешками да бадьями. Помню я, как ты юбку-то сховать хотела. Жадныя ты! Гля, отец, как подняласе наша! И ни поклона, ни словечка в родню! Думашь, разумная ишо? Думашь, ты баба-лекарка?! А я тя скажу — волоцуга ты! Вот чавой! По чужим окрестам шляесе. За усе время матери с батькой — ни воза, ни бульбы, ни яйчишка в хату. А поди ж, мы тя народили, в свет вывели! Добра сколь сделано!
— Дом забросили, корову зарезали, — вторил отец. — А ты тут! Даже весточки ня кинула нама! Чавой жа ты, Дуська, а? Рази ж можна так с родителями? Мы жа усе глазья проглядели. Мы жа усе для тебе…
Дуся выпрямилась и шагнула вперед. Мать и отец осели в страхе на лавку.
— А я ня в масле, я людей лечу. Себя собираю по кускам опосля вас, да Демьяна, царствие яму небесныя. Я — ня ваша скотина. Хотя и вами проданная или отданная как оброк.
— Да как ты смешь! — вскочила снова и завизжала мать, замахнулась, но не ударила. Не решилась, испугалась: Дуся прищурилась и так взглянула на нее, что охота отпала.
— Гля, люди добрая, — заорала мать. — Родныя дочь готова прогнать мать с отцом, плошку каши не даст. Кто тебя рОстил? Кто тебя кормил, ведьмица?
— А кто меня продал? — спокойно, устало спросила Дуся. — Давайтя теперича Настю замуж или Ольгу. Подросли и оне ужо. Чавой добру даром простаивать. Выбирайте из их. Товар за харчи. Всяко легче станеть, хочь ненадолго. Поди ж, Фроську уж давненько отдали? Ня продешевили, нет?
Они переглянулись, но сказать было нечего.
— Уходите, — тихо сказала Дуся. — Я вам больша ня ваш товар. Да и продать второй раз то, что уж продали, — нельзя. Ступайте с Богом, за чем бы ня пришли. Ничавой не дам. Нет у мене для вас.
Они ушли. Мать причитала, отец материл откровенно. А Дуся села у порога и долго смотрела, как пыль за ними оседает. Потом пошла, взяла веник и вымела следы.
…Так в спокойной жизни прошло еще пару лет, Устинья совсем взрослой стала. Невеста. А Дусе еще рано помирать, не старая еще совсем женщина, и даже красивая.
А за Устиньюшкой стал хлопец деревенский посматривать, сын Любаши и Степана Васильковых — Кондрат. То воды принести поможет, то погулять позовет или на карагод вместе пойдут. Знатной плясуньей была Устинья.
Давно не приходила во сне бабка к Евдокии и вдруг пришла.
— Завтре к табе сваты придуть от Васильковых. Устинку просить стануть. Нельзя яе отдавать. Она табе должна сменить. Я до табе ее специально довела в ту ночь. Нельзя, Дусенька. Не отдавай Устиньюшку.
— А то чавой будеть? — встала во весь рост Дуся. — Ежеля отдам дочку замуж — умертвишь Кондрата, как тогда… Или, может, и саму Устинью к себе призовешь? Нет! Наверное, ужо мене пора к табе, а Устинья вместо мене. Так ты задумала, старая карга? Ня бывать энтому. Над собой дала я табе надругатьсе, а над девкой моей — ня позволю. Чавой бы ты ня задумала, а будеть Устинья счастлива бабьей судьбой. Хочь один день, да будеть. Ня послушаюсе я тебе таперича. Ня ходи ты к мене больша, бабка Устинья. Отзынь! Христом Богом прошу. Пущай на мене усе и кончитсе! Пущай другие! Ня Устинья.
Бабка пригорюнилась, вздохнула тяжко, кивнула и исчезла. А Дуся утром проснулась и решила жить дальше так, как сама знает. Хватит уже бабку слушать. Сама уж скоро бабкой станет.
И вправду вечером сваты пожаловали с шутками-прибаутками, все по обычаям. Устинья засмущалась и в свою светелку убежала.
А Евдокия по обычаям же отвечает да гостей привечает.
Сосватали Устиньюшку да свадебку назначили.
Дуся без всякого страха отдавала названную дочь замуж, сердцем знала, что все будет хорошо у Устиньюшки: и деток родит, и внуки у нее будут, и даже правнуков дождется, проживет с Кондратом в согласии много-много лет. Врачевать, как она, Дуся, не будет дочка ее, хоть и ведает.
…Прожила Евдокия в Осокино ровно девяносто лет. Ушла на небеса, когда сто семь лет исполнилось — берегла дочку свою. Казалось ей, что пока жива она — у Устиньи счастье в доме, не придет бабка и не заберет.
А потому до последнего своего дня исцеляла людей Дуся. После нее никого не осталось. Да и Устинье уж девяносто лет было.
…Стали люди в соседнюю Анисовку ходить. Там тоже какая-то бабка была… людям помогала. Да тоже никого после себя не оставила.
Жизнь Евдокии прошла как должно: по земле, по траве, по воде — без суеты, без великих слов, без награды. Люди помнили ее еще очень долго: Устинья родила пятерых детей, и у каждого из них по пять-шесть ребят было, а потом и правнуки пошли. Долго они все рассказы про бабушку Евдокию рассказывали своим ребятам.
Кто-то из людей представлялся ее учеником, хоть таковых не было, а кто-то уверял, что она сама спасла его.
Но однажды и эти рассказы перестали передавать. Забылись. Время все стирает…
И тогда Дуся ушла совсем. Как роса, что утром блестела на траве, а потом — будто и не было ее.
Но в том месте, где она стояла, трава еще долго будет зеленее, чем там, где не было живительной влаги.
Татьяна Алимова
Все части⬇️⬇️⬇️