- Соколов! Ты меня слышишь? Соколов! – кричал Громов в микрофон, голос его срывался на хрип от напряжения.
В ответ – лишь мертвая тишина эфира, звенящая, как ледяной ветер в разбитом фонаре.
Он видел точку падения – черный шлейф дыма, вонзившийся в землю где-то впереди.
Но ему отчаянно нужно было услышать знакомый голос. Не просто подчиненного, а ученика.
Убедиться, что тот жив, что сознание не покинуло его. Капитан Громов знал цену потерям...
С 1939-го года он командовал эскадрильей, прошел огонь и сталь неба. В сорок третьем к нему прибыли "птенцы" – молодые летчики, которых предстояло за месяц-два превратить в бойцов.
Среди них выделялся Соколов. Смышленый, отважный, с врожденным чутьем к машине.
Уже пару раз он вылетал на задания, но сегодня был его первый боевой вылет под началом Громова.
Сам командир эскадрильи мог выбрать себе в пару кого угодно, но выбрал Соколова.
Утренний вылет был на бомбежку. Задача – нанести немцам такой удар, чтобы не только техника горела, но и дух захватчиков дрогнул.
Бомбардировщики Громова и Соколова шли под плотным зонтиком истребителей прикрытия.
И вдруг – словно тень из самого солнца – на них ринулся «Мессер». Один, но летчик в его кабине явно не сомневался в своих силах.
Он проигнорировал ведущего, выбрав мишенью машину Соколова. Немецкий ас пилотировал виртуозно, изворачиваясь с невероятной ловкостью.
Истребители прикрытия, ошеломленные его дерзостью, на мгновение опоздали с реакцией.
Этого мгновения хватило. Очередь – точная, убийственная – прошила фюзеляж бомбардировщика Соколова.
Из пробоин повалил густой, черный дым. Машина клюнула носом и стала терять высоту.
Громов орал в рацию до хрипоты, до боли в горле. Молчание. Казалось, за эти годы он должен был привыкнуть, очерстветь, но нет...
Каждая потеря была ножом. А сейчас... "А вдруг? – пронеслось в голове, ледяной иглой. – Вдруг он там, жив, ждет?"
Задание? Приказ? Наказание? Все померкло перед одной мыслью. Громов резко развернул свой "ДБ-3", вывалился из строя и устремился туда, где черный столб дыма впивался в землю.
Громадина Соколова рухнула на бескрайнее картофельное поле. Громов, едва заглушив моторы, выпрыгнул из кабины и побежал, спотыкаясь о пласты земли, к искореженному фюзеляжу.
В разбитой кабине Соколов лежал неподвижно, глаза его были закрыты. Лицо в саже и крови.
Громов рванулся обратно к своему самолету, выхватил из кабины заветную флягу – ту самую, что всегда была с ним, как талисман и нужное лекарство.
Громов осторожно приподнял голову молодого летчика, вливая ему в пересохшие губы крепкую влагу.
Секунды тянулись вечностью. Потом – слабый стон. Веки дрогнули и открылись. Взгляд, мутный от боли и удара, сфокусировался на Громове.
- Ну и напугал же ты меня, орёл, – выдохнул командир, и в его голосе впервые за этот день прорвалось облегчение, смешанное с усталостью.
- А... фриц? – едва слышно прошептал Соколов, пытаясь пошевелиться.
- Догнали, не сомневайся, – Громов помог ему выбраться из кабины, поддерживая под локоть. – Твою машину не починить, а тебя – еще можно.
Кое-как, с большим усилием, поддерживая покалеченного ученика, Громов втиснул его в тесную кабину своего «ДБ-3».
Моторы взревели с новой силой, тяжелая машина оторвалась от гостеприимной земли картофельного поля.
Набирая высоту, Громов бросил последний взгляд вниз. Из разбитого бомбардировщика Соколова уже вырывались первые языки пламени.
Они лизали обшивку, разгораясь все ярче. Совсем чуть-чуть опоздай он – и пламя поглотило бы и машину, и летчика.
- Вовремя, – подумал Громов с горьким удовлетворением.
Правда, за этот срыв задания, за самовольный выход из строя, он дорого заплатил: разжалование из командиров эскадрильи обратно в рядовые летчики.
Но глядя на бледное, но живое лицо Соколова, притихшего в соседнем кресле, Громов знал – иного выбора у него не было.
На земле остался лишь металл. Человека он спас, а воевать – можно и без нашивок капитана.