3.
Время шло. И однажды все стало совсем плохо. Куда-то пропали дети. Поляна под липами тоже осталась лишь воспоминанием. Такое чувство было, что шла сплошная зима., темная, студеная.
Хотя в дворницкой у Игната было тепло. Кормил он Акулину капустными листьями и вареной брюкаой. А по вечерам слушала она кашель его и вздохи : Эх, животина. Существуем пока. А что дальше будет? Ох, грехи наши...
Как-то вечером дверь в игнатову конуру распахнулась. Игнат варил брюкву в котелке на печке, а , Акулина шуршала потихоньку в домике, ждала, пока сварится, да остынет.
Вошел матрос. Красный с мороза, весь увешанный устрашающего вида желёзками. На боку деревянная кобура.
- Здорово, дед.
- Здравствуй, добрый человек.
Матрос осмотрелся, пошатал табурет, сел широко расставив ноги в тяжелых ботинках.
- Короче, дед, в доме у вас теперь будет комиссия. Завтра мебель привезут. А комиссар, Яков Львович, вселился уже. Безотказный человек. Уже пишет что-то.
- Так нетоплено там.
- Я затопил у него. А ты завтра пройдись по всем комнатам с утра, да затопи. Дрова я ночью доставлю. И еще : по поводу, значит, контры? Не имеется?
Игнат не понял:
- Брюква вот. Какая контра? А мне -то как дальше?
- Ты ж трудовой элемент, как жил, так и живи. Паек получишь. Комиссия серьезная будет заседать.
- Мне что так, что так.
- А что это у тебя шебуршит там? - матрос сдвинул кобуру поближе.
- Животная. От старых хозяев осталась. Кормлю помаленьку, разговариваю с ей.
Матрос нагнулся, достал Акулину из домика. Она, от неожиданности, поболтала ногами в воздухе и умными глазенками посмотрела в холодные, серые глаза пришельца.
- Интересная тварь. Снесу Яков Львовичу, он соображает, может к делу ему куда пригодится.
- Погоди, накормлена она.
- Разберемся. А ты, дед, не сиди сиднем. С утра затопи, да снег разгребай. Дорожки чтоб везде организовал. Паек будет. Я комиссару скажу.
Так снова оказалась Акулина в доме. Почему серьезный комиссар Яков Львович выбрал для своего кабинета детскую - неведомо. Возможно, как самую теплую комнату на весь особняк. Игнат Акулине и домик ее принес из дворницкой. И сидела она возле знакомой печки, и бродила когда-никогда по знакомым комнатам. Постуеивала по полу когтями. Пушистого ковра, конечно, и в помине не было уже.
А комиссар все сидел за столом, все писал, да подписывал. Стальное перышко стонала, моталась разболтанно, тренькало о край чернильницы. Бумага была желтая, рыхлая, чернила на ней расплывались. Бумага была плохая, но ее было много. Яков Львович еле выгребал из этого бумажного болота.
К вечеру только, сняв очки, перебирался из-за стола на диван. И, прежде чем устало захлебнуться сном, разговаривал иногда с Акулиной :
- Вот ты говоришь: Диктатура пролетариата. И я говорю : Дик та тура пролетариата. А получается, что разное мы вкладываем в одно и то же понятие. Ведь для тебя главное - пролетариат, а для меня диктатура. Диктатура важнее. Без нее не сделаешь ничего. Мир не построишь, старое не сковырнешь. Диктатура...
И с тем засыпал. Акулина не очень понимала, о чем это он, но становилось как-то тоскливо в полутемной комнате, вдвоем со спящим комиссаром. Неуютно, как-то.
Прошло года два, не то три, и тот же матрос с двумя, вооруженными винтарями солдатами, арестовал ночью комиссара Якова Львовича, поднял его с дивана, дал одеться по быстрому и увел. И комиссия с"ехала вслед за ним, оставив только пустые мерзлые комнаты с затоптанным паркетом и рваными обоями.
4.
Акулина не помнила себя, отключилась от мира, дремала возле остывшей печки, спрятав все, что можно, под панцирь, сберегая последние крохи тепла.
А в дом, между тем, вселялись новые жильцы. По комнатам бродили незнакомые. И, сквозь сон, Слышала Акулина : ордер, справка, метраж..
Ее вытащили из домика маленькие теплые руки. Девчоночий голос звонко отразился от стен в пустой комнате :
- Мама, мам, здесь черепашка.
- Ляля, не трогай всякую гадость.
- Ну, мама, она ж ничья. Я с ней играться буду.
- Еще и ее кормить. Давай-ка убирай эту коробку, сейчас мебель будут заносить.
Уже через неделю по коридорам разносилось звонкое :
- Хочешь с Машенькой моей поиграть, неси что-нибудь. Голодная она, видишь ротик открывает.
Хватало не только Лялей с черепашкой, иногда перепадало и маме. В конце концов она признала : Полезная насекомая.
Все, что было меньше кошки Анна Петровна считала насекомыми, от кошки начинались животные.
Однажды Ляля надела новое платье, и вдруг так ясно встала перед глазами Акулины зеленая поляна, сначала не поняла она, а потом дошло : что- то разбудило ее память. Платье это выдали Анне Петровне для дочки в распределителе, из старых буржуйских запасов.
И, сквозь запах влажного, слежавшегося тряпья, тлена, и крысиного помета, Акулина уловила едва живой запах сдобы, и молока, и лета. После этого приняла она Лялю полностью. И совсем уже считала своей.
Жизнь шла, и с каждым годом налаживалась помаленьку.
Анна Петровна вышла замуж за немолодого, серьезного токаря, участника гражданской ой войны, постоянного члена рабкома, имеющего вес в профсоюзе, обласканного властью, орденоносца.
. Лелю отчим любил, любил делать ей подарки, и в силу возраста, относился к ней как к внучке, что, в общем, всех устраивало. Первым на заводе получил он бесплатную семейную путевку в крымский санаторий.
И, тневиданный до той поры, господский отдых на югах, вдруг стал реальностью.
Ехали в плацкарте. И Акулина, конечно. На какой-то южной станции, Ляля, взяв е еина руки пошла попасти черепаху в привокзальном сквере, на травке, пока меняли паровоз. В скверике расположился цыганский табор.
Ляля пустила черепаху на газон, а сама села на краешек скамейки.
Вокруг толокся народ. Два поезда стояли на станции. Один - на юг, лялин, другой - обратный.
Люди гуляли по перрону, курили в скверике, стояли в очереди в станционный буфет. Пили пиво у большой желтой бочки на площади, перед сквером. Было жарко.
Немолодая цыганка с усталыми глазами, поправив полинявшую шаль, подошла к девочке:
- Погадать тебе, молодая королевна?
Ляля была девочка неглупая:
- У меня денег нет.
- У мамы спроси.
- И у мамы нет.
Цыганка отошла. В это время две из табора помоложе стали танцевать под бубен. Юбки взметали пыль прямо в пивные кружки жаждущих.
Подошел цыган с небольшим медведем на цепи, тот тоже притоптывал по-своему, крутился на месте, порыкивал.
Ляля загляделась на всю эту яркую суету, а Акулина, пережевывая очередную травину, вдруг почувствовала запах, исходивший от медведя, запах большого, опасного зверя. На всякий случай заползла она подальше под лавку, и спряталась за железную урну.
Напрасно Ляля звала ее т искала. Поезд ушел, увозя на юг заплаканную девочку. Цыгане двинули дальше по своим цыганским делам, и Акулина осталась одна в привокзальном скверике, за урной, возле скамейки.