Меня зовут Павел.
И нет, я не езжу в деревню каждое лето, не ловлю там рыбу, не копаю картошку и не мечтаю о простом деревенском счастье.
Наоборот — я всегда сторонился этих мест.
Но пришлось.
Бабушка умерла.
Та самая, к которой я приезжал, когда был мелким и меня пинками туда отправляли родители.
Она оставила мне дом. Старый, скрипучий, с чёрной крышей и почерневшими ставнями.
Думал, махну туда, все дела оформлю и продам к чёрту. Быстренько. Но... Не тут-то было...
Деревня называлась Пчельники.
Ни тебе связи, ни навигатора, ни внятной дороги. Одни колеи.
Подъехал я и меня сразу встретил дядя Коля, сосед бабки по огороду.
Вышел он в одних трениках, в зубах зубочистка, в руке — топор.
Без лишнего бла-бла сказал:
— Бабка твоя сильная была. Не всякому по плечу. А ты — не балуй. Понял?
Как именно я должен был не баловать, не уточнил.
Дом встретил меня гробовой тишиной и резким запахом — то ли сухих трав, то ли чего-то горелого.
Я кашлянул. Вошёл в кухню, там всё лежало так, будто бабка вышла на минуту — кружка, полотенце, хлеб в пакете. Хлеб, правда, с плесенью.
И знаете, с чего всё началось?
С сундука.
Тот самый, у печки. Заперт, но ключ висел рядом, на гвозде.
Я сразу открыл. Думал — тряпки. А там... старые тетради. Рваные, замусоленные, с пятнами, то ли воск, то ли кровь.
Пахли они... остро. По-старому.
На первой странице — подпись: "Агафья. Слово мое крепко" .
Дальше — заговоры. Один страшнее другого.
От болезней. От страха. От мужа-изменника. От "нежити в доме" .
Я бы хохотнул, да что-то не до смеха стало. В углу что-то шевельнулось. Но тогда я не придал этому значения.
Первую ночь я спал, как на иголках.
Вроде и устал — дорога, пыль, тяжёлый воздух.
А как лёг — будто кто-то рядом дышит. Не сквозняк. Именно дыхание.
Глухое да тяжёлое.
Потом собаки где-то за деревней выли. Не лаяли — вылили, покоя не давали.
И вдруг — БАЦ. По крыше. Будто кто-то прыгнул. Или скинул что.
Я вскочил, свет включил — ничего. Вышел. Тихо.
Проверил всё — пусто. Вернулся. Закрыл дверь на щеколду и в кровать лёг.
А уже утром, у порога я нашёл свежий след.
— Всё - таки кто-то здесь был! — подумал я и пошёл прогуляться да с местными поболтать.
Зашёл в магазин. Ну как магазин — вагончик с вывеской и продавщицей лет двадцати.
— Ты, кажись, бабкин? — спросила она, не называя имени.
Я кивнул.
— Так ты лучше уезжай, пока жив.
Я засмеялся. Чисто от нервов.
А потом она наклонилась и шепнула:
— Она боль снимала. Но боль не просто так уходит. Понимаешь?
Я ничего не понял. Купил, что надо и домой пошёл.
А вечером ко мне заглянула Варвара.
Женщина лет восьмидесяти. Странная такая, вся в чёрном. В руках — узелок с чем-то пахучим.
— Это тебе, — сказала она.
— От страха.
— Я не боюсь, — соврал я.
Она посмотрела, как будто знала что-то больше:
— Заговоры не игрушки. Не трогай. Не читай. Не твое это.
Я хотел сказать "да-да" , но внутри что-то свербело. Любопытство? Глупость?
На третью ночь я напился. Один. Без повода. Просто не мог спать.
А потом вспомнил про бабкины тетрадки. Взял и открыл. В одной нашёл страницу с надписью:
"От глаза чужого. От слова лукавого. От порчи нежданно".
— Читать вслух? Почему нет! Просто набор слов. Ерунда.
И прочёл. Дважды. С выражением.
А потом, вдруг, всё потемнело.
Не в комнате. В голове.
Будто обрыв. И тишина.
Когда пришёл в себя — сижу. На полу. Весь в поту.
Часы стоят. Телефон не включается.
А в зеркале я увидел чётко: на стекле след ладони. С внутренней стороны.
С этого момента всё и началось...
На утро я проснулся с температурой. Горло — как наждаком. Из носа — кровь.
Всё бы ничего, но на зеркале след остался.
А тетрадь открылась на другой странице. Кстати, без моего участия.
— "Для того, кто слово взял, а ответа не знал — верни", — прочёл я вслух.
А потом закрыл тетрадь и пошёл в кухню. Решил позвонил другу — связи нет. Вышел на улицу — иду, как в тумане. И вижу, все дома закрыты, людей на улице не видно. Тишина.
Только в воздухе что-то звенит. Как пчёлы. Жужжание, но тихое.
На пятую ночь моя бабка пришла ко мне во сне. Или не во сне...
Сидела в кресле. Глаза — белые. Лицо — как у живой, только холодное.
— Ты зачем мои заговоры тронул?
Я промолчал.
— Теперь тебя слушают. А ты что им скажешь?
Я не знал, кто такие они. Но знал, что в доме я не один.
Когда я проснулся — всё лежало на полу. Все тетради. Страницы — в перемешку.
И одна новая, как будто свежая. На ней чернила были ещё влажные.
"Ты теперь у порога. Или уйдёшь, или останешься" .
Тогда я решил уехать. Всё. Конец. Плевать на дом, на бабкины заговора, на землю.
Собрал вещи. Вышел. Сел в машину, не заводится.
Капот горячий. Как после езды. Но я не ездил.
Решил идти пешком до трассы.
Но куда бы ни шёл — возвращаюсь к дому. Кругами. По разным тропинкам.
Деревни нет. Только мой дом. Один. Как будто остальные стерлись.
Я понял. Меня не отпустят.
Вернулся. Взял тетрадь. И прочитал последнюю страницу:
"Если хочешь уйти — отдай обратно. Всё. Даже себя" .
— Что это значит?
Потом я сделал всё, что мог. Облил дом бензином и поджёг.
Огонь пошёл быстро. Дым — черный, как смола. А в нём — лица. Лица людей. Женщин. Старух. Детей.
А потом... бабка.
Она стояла в огне и улыбалась:
— Молодец. Теперь ты мой. Теперь ты будешь писать новые заговоры!
Когда я очнулся — тишина. Ни дома, ни огня. Стою на траве.
Ничего нет. Как будто ничего не было.
На месте дома — круг. В центре — обугленный сундучок.
В нём — тетрадь. Чистая. Ни слова. Только первая строка:
"Агафья. Слово моё крепко".
А я... Я переехал в другую деревню. Купил там дом, подальше от людей и стал затворником. Сижу целыми днями в этом доме и пишу... Пишу новые заговоры... Которые диктует мне моя покойная бабка.