Вчера высыпала в приствольную клумбу каштана, что за домом сидит, семена кипариса.
Шишку нашла в сумке, когда перетряхивала. В Крыму, очарованный тамошней природой супруг подобрал и велел посадить, а вдруг вырастут великаны средиземноморские.
Объясняла, что даже если и оживут семена в нашей негостеприимной землице, кипарисы у нас не согласятся поселиться.
Тут простецкие туи никак не уговоришь прилично расти и выглядеть.
- Всё равно посади! - велел дорогой супруг. - Тебе что, трудно?
- Уи, мон женераль! Сделаю! - ответил садовод и семена в землю зарыл. Как золотые монеты на Поле Чудес.
А вдруг? Кусочек Крыма и Италии, где кипарисы впервые поразили воображение, прорастет не только в воспоминаниях?
Мечтать - стоит
Италия - моя детская мечта. Сколько себя помню, хотелось побывать и своими глазами увидеть всё, что описывалось в книгах и сияло с картин.
И когда осуществилась она, Италия меня не разочаровала. Снова и снова возвращалась, неизменно восхищенная. Рассказывать могу бесконечно, но что слова и даже фото? Их многое множество в интернете, профессиональных и любительских, смотри не хочу.
Потому сегодня только рассказ, навеянный Италией. А именно - озером Комо.
Оно поражает воображение, но не величием, как Рим, не слепящей красотой, как Генуя, не кипящей жизненной силой, бьющей через край, как Милан, не таинственностью, как Венеция, не спокойствием и плавностью времени, как Римини.
Оно словно зазубренная стрела – чем сильнее стараешься избавиться, тем глубже проникает в душу.
Все мы немного романтики, ребята. Без мечты душа ссыхается, как старый орех в скорлупе повседневных забот.
Тивано
Эту историю мне рассказал незнакомец — высокий, седой старик.
Я видел его иногда, по дороге на работу, сидящим на террасе маленького кафе.
Он привлекал внимание осанкой, несвойственной возрасту, лицом, изрезанным морщинами, но поразительно молодым, — словно картину, написанную только что, состарили в мгновение ока.
И взгляд — всегда устремлённый куда-то поверх обыденного, тоскующий, ищущий и безнадёжный. Он всегда был одет одинаково: белоснежная рубаха тонкого льна, белые брюки и белая же шляпа, сдвинутая на затылок. Странный старик. Мне хотелось познакомиться с ним.
Всю жизнь меня занимали люди, выбивающиеся из привычного окружения, выделяющиеся из безликой массы. Но не нарочито привлекающие внимание, а словно стоящие на обочине этой жизни не по своей воле.
Я чувствовал, что старик хранит какую-то историю, которую стоит услышать. Всё в нём говорило об этом: его одиночество, постоянство в выборе одежды и места отдыха, отрешённость, заметная даже стороннему наблюдателю.
И в один из дней, когда увидел его снова, я решительно затормозил у кафе и вышел из машины. Войдя на террасу, подошёл к незнакомцу и спросил:
— Вы не возражаете, если я присяду за ваш столик, синьор?
— Нет, — ответил он, не удивившись, — мне будет приятно говорить с вами. Присаживайтесь и закажите что-нибудь.
Подозвав официанта и заказав кофе, я сел в плетённое кресло напротив.
— Отсюда открывается прекрасный вид на это озеро, не правда ли? Господь был в хорошем настроении, когда создавал ваш край, — усмехнулся мой собеседник, — вы не находите? И где, как не здесь, человеку суждено встретить любовь, если вообще суждено?
Я был в некотором замешательстве, не зная, что отвечать. Любовь… Тема не для разговора с первым встречным. А, впрочем, ведь я сам навязал ему своё общество.
— Вы молчите? Ну, конечно, вы ещё слишком молоды, чтобы что-то знать о любви. Чтобы влюбиться, человеку достаточно мгновенья, но понять, что ты любишь, о, на это порой уходят года! И неизбежные потери, страдания, боль, именно они шлифуют невзрачный алмаз внезапно зародившегося чувства, превращая его в несокрушимый бриллиант. Да… этим камнем жизнь пишет историю любви в твоём сердце, процарапывая его насквозь. Кровь сердца — единственная пища любви.
Он говорил, не глядя на меня, словно обращался к самому себе, размышляя вслух. Но при этом не выглядел тронутым от старости чудаком. Теперь, вблизи, я видел, какое твёрдое и сильное у него лицо, какие ясные глаза и как насмешливы губы, позабывшие улыбку счастья.
— Вы знаете, я давно наблюдаю за вами, — продолжал он, — не удивляйтесь. Может, я и выгляжу странным, но всё ещё в своём уме.
Я попытался запротестовать, но он жестом остановил меня:
— Не стоит расточать уверения в том, что вы ничего такого не думали. Знаю, вам стало интересно, кто я и что тут делаю. Оттого и подошли ко мне. Что же, я рад. Тивано* привёл вас не зря. Наверное, нужно рассказать мою историю. Облечь в слова целую жизнь, весь смысл которой в ожидании женщины, которая никогда не придёт. Потеря потерь.
Он замолчал, задумчиво покручивая остывший кофе в чашке. Я тоже молчал.
Сама необычность нашего разговора, то, что я пристал к незнакомому человеку ни с того, ни с сего, его речь, так отличающаяся от говора других знакомых мне стариков — всё это было словно прелюдией к какой-то интересной и необычной, а может быть и трагической истории. Я ждал. И он заговорил.
— Тот день, когда я впервые увидел её…
Италия, я любил приезжать сюда именно в сентябре. Сказочной красоты озеро Комо, заключённое в гранитные объятия гор, с его городками и селениями, приютившимися на известняковых берегах.
Удивительно прозрачная, чистая вода, лижущая галечные берега и кирпичные опоры мостов.
Виллы и отели, похожие одновременно на роскошные замки и монастыри — убежища от суеты повседневности.
Ломбардия, городишко Лальо, где по ночам слышен смутный шелест волн, шёпот и ворчание гальки и одинокие, тоскливо-протяжные, скрипящие голоса яхт, спящих в ожидании дня. А утрами тивано остужает горящее после сна лицо и ерошит волосы эфирными пальцами.
Я любил останавливаться в небольшом старом отеле Вилла Витторио на Виа Реджина Нуова. Интересно, сохранился ли он? Давно, очень давно я не был там…
Тот сентябрь был самым обычным. Я вырвался из бесконечного колеса забот, из своего большого и шумного города, задыхающегося от жары, пыли и усталости миллиона загнанных людей.
Италия виделась, да и была, островком волшебного мира посреди океана жизни.
Певучие названия поселений, дороги, помнящие великих героев и преступников, творивших историю.
Зелёное буйство олеандров и миртов, чьи глянцевые плотные кроны были почти чёрными, узорная листва виноградных лоз, насквозь просвеченная солнцем, стрельчатые силуэты кипарисов на бледно-голубом фарфоре сентябрьского неба.
Неровная, стёртая брусчатка, которой вымощены здешние улочки. И всё затянуто палевым флёром итальянского осеннего солнца, умягчившим яростные цвета юга до пастельных, нежных, неуловимых.
Тем ранним утром, проснувшись без будильника, я вышел на террасу отеля, выложенную терракотовой остроугольной плиткой. Первая сигарета и первая чашка кофе в блаженном одиночестве, под развевающимися белыми занавесями, которыми играет тивано — вот о чём мечтал ещё дома.
Но едва ступив на террасу, увидел, что столик у балюстрады занят.
Я не видел её лица — девушки, сидевшей спиной ко мне, — но по мгновенному спазму где-то в солнечном сплетении понял, что она должна быть необыкновенно красивой.
Чёрт знает, что это было. Наваждение, морок, солнечный удар, шуточка судьбы, всегда готовой напомнить человеку, сколь беспомощен и безволен он в её руках? Не знаю.
Я смотрел на девушку и видел всю её, словно нарисованную смелым и сильным движением кисти гениального мастера.
Гибкая, узкая спина, длинные гладкие ноги, одну из которых она подвернула под себя, стройные обнажённые руки, тяжёлые каштановые волосы, высоко открывающие нежно-беззащитную шею, скрученные в небрежный узел и закреплённые на затылке деревянной острой заколкой.
На ней было простое белое платье, свободно облегающее фигуру, а на ногах — лёгкие сандалии на плоской подошве. Она была поглощена книгой, лежащей перед ней на плетённом столике.
Не знаю, сколько бы я простоял, разглядывая незнакомку, если бы не маленькое происшествие: заколка, не сумев удержать массу блестящих и гладких волос, выскользнула из узла, а озорной тивано, мгновенно воспользовался этим, взметнув освобождённые волосы каштановой волной.
Девушка вскрикнула и рассмеялась, ловя непослушные пряди. А я, сбросив непонятное оцепенение, поднял заколку, радуясь поводу заговорить с ней:
— Buongiorno, signorina. Lascia che ti aiuti?** — итальянский я знал отлично, впрочем, как и английский и испанский и ещё пару-тройку других. «Детская память», — говаривала мама, которая была преподавателем иностранных языков в университете и учила меня сама.
— Buongiorno, signore. Sono molto grato. Oh, questo del tivano!*** — смеясь, она подняла на меня глаза — тёмные и одновременно прозрачные, словно вода лесного ручья, чьё дно устлано осенними листьями. Голос, неожиданно низкий и грудной, звучал, отдаваясь в сердце.
Никогда прежде мне не доводилось встречать такого ослепительного лица. Даже прославленные кинодивы не могли бы соперничать с ней, с этой незнакомкой в простом белом платье.
Вот так я и встретил её — мою единственную, незабываемую, неизлечимую любовь. Притворно-серьёзный ночной проказник и повелитель раннего утра Италии, тивано, познакомил нас на мою беду и счастье.
Я мог бы смотреть на неё часами, не отрываясь: созерцать это совершенное лицо было всё равно, что любоваться мадонной Джотто.
Но она была живая, тёплая, настоящая. Она смеялась и щебетала, как птица, мы могли разговаривать обо всём — о людях и книгах, о событиях, канувших в пучину веков и о сиюминутных происшествиях.
Мы делились мыслями и картинами, мгновенно возникающими перед внутренним взором, или молчали, наслаждаясь красотой и покоем окружающего мира, и близостью друг друга.
Бродили по кипарисовым рощам, забирались в частные сады богатых вилл, полюбоваться на причудливые фантазии садовников, а потом уходили туда, где природа была невинна и буйно-прекрасна в своей первозданной прелести.
Её звали Амедеа… имя, принадлежавшее только ей… Но это было единственное, что я знал о ней. Кроме того, что, когда мы расставались, всё окружающее меркло.
Пожалуй, я умирал с её уходом, становился куклой, которая лежит недвижно в ящике, ожидая кукольника, чьи руки вдохнут жизнь в деревянную болванку.
А потом приходило утро, и тивано приносил её аромат, а следом появлялась и она сама — лёгкая и свежая, всегда в белом, всегда готовая говорить и слушать и смеяться со мной.
Сейчас мне кажется странным то, что я не пытался узнать, откуда она, где живёт. Ведь Лальо — крошечный городишко, там все знают друг друга.
Но я никого не расспрашивал, ничем не интересовался, просто жил день за днём, забыв о том, что через две недели мне нужно возвращаться домой.
Я не расспрашивал и Амедеа, мне было достаточно знать, что утром она появится, словно принесённая тивано прохлада. Я не провожал её домой, она просто говорила: «Мне пора, карино». И убегала, махнув на прощанье лёгкой рукой, словно крылом.
А однажды она не пришла. В то утро я прождал её напрасно. И словно разлетелся вдребезги чудный сон, и мир обступил меня, уже не отгороженный волшебным стеклом. Он кривлялся и паясничал, дразнил меня и смеялся надо мной. Я бросился искать её, но никто не мог сказать, где она живёт, кто она, откуда появилась и куда исчезла.
Люди смотрели на меня, как на сумасшедшего и пожимали плечами, словно все две недели я находился в обществе призрака, невидимого другим. «Амедеа? — переспрашивали все, к кому я кидался с расспросами. — Но, синьор, мы не знаем такой. Здесь все соседи и родственники, поверьте, все знают друг друга! Если бы такая девушка жила в нашем городе, мы бы указали вам, где искать!»
На мои крики о том, что две недели подряд она приходила в это кафе, все пожимали плечами и чуть ли не с опаской смотрели на «этого сумасшедшего иностранца».
И я начал сам сомневаться в том, что она была наяву. Может быть, всё это время я находился под гипнозом? Может быть, словно сомнамбула, покорный чужой воле, видел то, чего не видели другие, а душой моей владел насмешливый и недобрый кукловод? Что это было со мной? Вопросы, вопросы и ни одного ответа.
Мне пора было уезжать и такова сила инерции нашей повседневной жизни, что я смог отринуть все мысли, справиться с порывами души и жестокой болью потери. Улетел домой, почти уверенный в том, что всё это время мною владело наваждение.
На родине привычная, налаженная жизнь поглотила меня, и я забыл Амедеа. Во всяком случае, так казалось. Жизнь шла своим чередом, и я считал себя счастливым человеком.
Но где-то в глубине души, под спудом забот и повседневных радостей, словно песчинка в раковине, таилось воспоминание.
И неведомые силы души, неподвластные нам мечты и желания обволакивали её перламутром тайного ожидания, надежды, уверенности в неизбежности встречи, тоски по родственной душе, лёгкости и сладости беспечального слияния двух половинок одного целого.
И однажды жемчужина стала слишком большой, душа моя, словно раковина, распахнула створки, исторгнув её. И я будто прозрел: мне нужна была только Амедеа, потому что я любил её.
Знаю, как банально всё это звучит, столько слов о любви сказано за долгие тысячелетия жизни человечества. И не мне придумать новые — я не поэт, не творец, я — несчастный глупец, мистер Скелмерсдейл****, потерявший вход в страну фей.
Я поехал в Италию, искал повсюду Амедеа, без надежды, без уверенности даже в её реальности.
Что это было со мной? Кто она была? Девушка из плоти и крови или вечная утешительница — надежда, которая возникает на самых разных дорогах, принимает самый неожиданный облик, таится в самых негаданных местах, приходит к нам, чтобы возвысить и облагородить человеческую душу?
Показать, что на свете есть и любовь, и счастье, и доброта, и красота и совершенство…
Я остался в Ломбардии навсегда. Но никогда не бывал больше в Лальо. Говорят, не стоит возвращаться туда, где был счастлив.
И вот живу здесь уже много лет, и всё время жду… Поиски не привели ни к чему, словно попытки поймать солнечный зайчик в миртовой роще.
Но мне верится, особенно когда смотрю в зеркало и вижу старое лицо потерянного юноши, что Амедеа осталась молодой. У меня не выходит представить её старухой.
Ведь она — сама любовь, вечно юная, счастливая, беззаботная и прекрасная. А рано утром ко мне прилетает тивано и рассказывает разные истории. Но он — неверный друг. Он знает, где она и кто, но ни разу не указал мне путь. И всё же я говорю с ним, да. Говорю с ним о ней…
Мой собеседник замолчал и я, словно очнувшись, услышал звон цикад, распевающихся перед полуденным выступлением. Услышал шум машин, шарканье хозяина кафе и перебранку официантов. Услышал голоса людей на улице и посвист ветра в ветвях старой оливы.
Жизнь, обычная жизнь зазвучала вокруг меня, заглушая голос сказки, рассказанной моим странным собеседником.
Какое-то время мы сидели молча, потом он легко поднялся, положил купюру рядом с опустевшей чашкой и, взглянув мне в глаза, произнёс:
— Я благодарен вам, синьор, что выслушали старого человека. Я был прав — с вами приятно беседовать, вы умеете молчать. Всего доброго.
Он не протянул мне руки на прощанье, а только кивнул и вышел из лёгкой тени веранды в разгорающееся солнце дня. Несколько минут я задумчиво провожал его взглядом, пока высокий белый силуэт не скрылся за поворотом.
Почему я не спросил, кто он, как его зовут, откуда приехал в Италию, где его родные — не знаю.
Вся история, рассказанная им, напоминала призрачный шум прибоя в большой раковине. Что-то столь же неуловимое и почти нереальное, что слышится всякому, кто прикладывает её к уху, в надежде уловить голос далёкого моря.
Давно доказали, что при этом мы слышим лишь шум собственной крови, упрямо и буйно бьющейся в сердце. Но кто знает, кто знает…
____________________________________
Тивано* — ночной и утренний ветер в Италии, собрат дневного ветра — бреве.
Buongiorno, signorina. Lascia che ti aiuti?** — Доброе утро, синьорина. Позвольте мне помочь вам? (итал.)
Buongiorno, signore. Sono molto grato. Oh, questo del tivano!*** — Доброе утро, синьор. Благодарю вас. Ох уж этот тивано! (итал.)
Мистер Скелмерсдейл**** — герой рассказа Г. Уэллса
2015 г.
Путешествие двух бесстрашных барышень на своих четырёх. Колёсах
Ставрополье. Ногайские степи.