«Золотой век» застоя: брежневская стабильность и ее цена
Для миллионов советских граждан эпоха Леонида Брежнева, позже иронично названная «застоем», стала синонимом незыблемой стабильности и тихого, предсказуемого благополучия. Это было время, когда государство, казалось, наконец повернулось лицом к человеку, предложив ему не великие свершения и жертвы, а простую, понятную сделку: лояльность в обмен на уверенность в завтрашнем дне. И эта уверенность имела вполне материальное выражение. Среднемесячная зарплата, составлявшая в 1965 году скромные 96,5 рубля, к 1970 году подросла до 122 рублей, а к 1980-му достигла внушительной отметки в 168,9 рубля. За этими сухими цифрами стоял реальный рост покупательной способности, который, по оценкам экономистов, составлял 3–4% в год. Люди стали лучше питаться, лучше одеваться, а в их квартирах, полученных от государства, начали появляться символы нового, мещанского уюта — холодильники, стиральные машины и, конечно же, телевизоры. Если в 1970 году заветный «голубой экран» имела лишь каждая вторая семья, то к началу московской Олимпиады телевизор стал почти обязательным атрибутом советского быта, собрав у себя 74% семей страны.
Фундаментом этого благополучия служила мощная система социальных гарантий, не имевшая аналогов в мире. Бесплатная медицина, какой бы она ни была, избавляла от страха перед разорительными счетами за лечение. Бесплатное образование, от школы до вуза, открывало дорогу в жизнь детям из самых отдаленных уголков страны. Но главным фетишем, главным мерилом успеха и государственной заботы была квартира. Масштабное жилищное строительство, развернутое еще при Хрущеве, продолжалось и в брежневские годы. Миллионы людей переезжали из бараков и коммуналок в отдельные квартиры в типовых панельных домах. Пусть эти «хрущевки» и «брежневки» не отличались изысканностью архитектуры, они давали главное — право на частную жизнь. Очередь на жилье, растягивавшаяся на 10–15 лет, воспринималась как нечто само собой разумеющееся, как неотъемлемая часть жизненного пути. Вступить в жилищно-строительный кооператив (ЖСК) и купить квартиру за деньги могли немногие, но сама такая возможность уже создавала иллюзию выбора.
Оборотной стороной этой стабильности была тотальная зависимость от «нефтяной иглы». Резкий скачок мировых цен на нефть после энергетического кризиса 1973 года буквально залил советскую экономику потоком нефтедолларов. Именно эти деньги позволяли латать дыры в неэффективном сельском хозяйстве, закупая зерно за границей, и финансировать масштабные социальные программы. Однако под тучной оболочкой видимого процветания уже назревали глубокие структурные проблемы. Плановая экономика, лишенная конкуренции и стимулов к развитию, все больше пробуксовывала. Качество товаров народного потребления оставалось удручающе низким, а самые желанные из них — от импортных сапог до чехословацкой мебельной стенки «Хельга» — мгновенно превращались в дефицит, распределяемый по негласным каналам.
Именно в эти годы расцвел феномен «блата» — универсальной валюты, открывавшей любые двери. Хороший знакомый в мясном отделе, родственница в книжном магазине, сосед, работающий на автобазе, — эти связи ценились порой выше денег. Дефицит порождал особую психологию советского человека, вечного охотника за «выброшенным» товаром. Легендарные очереди за югославскими сапогами, финским сервелатом или туалетной бумагой становились неотъемлемой частью городского пейзажа. Люди часами стояли в них не только ради покупки, но и ради общения, обмена новостями и слухами. Это была своя, особая форма социальной жизни.
При этом государство всячески демонстрировало свою заботу об отдыхе трудящихся. Профсоюзные путевки в санатории Крыма и Кавказа, стоившие символические 15–20 рублей, позволяли миллионам людей поправить здоровье на лучших курортах страны. Дети каждое лето отправлялись в пионерские лагеря, где их ждали походы, песни у костра и обязательная утренняя линейка. Эта атмосфера всеобщей опеки, помноженная на отсутствие экономических потрясений и страха потерять работу, и создавала то уникальное ощущение спокойствия и предсказуемости, которое многие до сих пор вспоминают с ностальгией. Это был пик советского социального государства, его «золотой век», оплаченный нефтедолларами и купленный ценой отказа от политических свобод и экономического развития. Система достигла точки равновесия, но это было хрупкое равновесие, которое не могло длиться вечно.
На излете империи: горбачевская оттепель и пустые прилавки
Середина 1980-х ворвалась в размеренную жизнь советского общества ветром перемен. Политика «перестройки» и «гласности», объявленная Михаилом Горбачевым, поначалу вызвала эйфорию. Казалось, страна пробуждается от долгой спячки. С экранов телевизоров и страниц газет полился поток разоблачений, запрещенные ранее книги и фильмы стали достоянием общественности. На волне этих перемен произошел и последний в истории СССР всплеск потребительского оптимизма. Государство, пытаясь завоевать популярность, пошло на значительное увеличение социальных выплат и зарплат. К 1990 году средний заработок по стране формально достиг 303 рублей, а в некоторых отраслях и того выше. Были введены новые пособия на детей, увеличены пенсии. В магазинах, хоть и с перебоями, стали появляться невиданные ранее импортные товары — джинсы «Montana», кроссовки «Adidas», японские двухкассетные магнитофоны «Sharp».
Этот короткий период, примерно с 1985 по 1988 год, можно считать вторым пиком советского уровня жизни, но пиком лихорадочным, нервным и очень недолгим. Экономические реформы, такие как «Ускорение» и введение госприемки, были половинчатыми и непродуманными. Антиалкогольная кампания, призванная оздоровить нацию, нанесла сокрушительный удар по бюджету, лишив его миллиардов «пьяных» рублей, и одновременно спровоцировала расцвет самогоноварения и спекуляции. Закон о кооперации, разрешивший частное предпринимательство, с одной стороны, привел к появлению первых легальных миллионеров и наполнил рынок дефицитными услугами (например, пошивом одежды или ремонтом техники), но с другой — легализовал теневые капиталы и привел к резкому росту цен на негосударственном рынке.
Пропасть между официальной экономикой и реальностью росла с каждым днем. Пока с высоких трибун говорили о светлом будущем и программе «Жилье-2000», обещавшей каждой семье отдельную квартиру к началу нового тысячелетия, полки магазинов стремительно пустели. Денежная масса в стране росла, а товарное покрытие катастрофически отставало. В 1989–1990 годах дефицит из хронического состояния превратился в тотальный. Исчезать начало все: мыло, стиральный порошок, сахар, крупы, сигареты. Даже хлеб в некоторых регионах стали продавать по талонам. Очереди, и раньше бывшие частью советского быта, превратились в многочасовые, а порой и многодневные марафоны, полные отчаяния и злобы. Образ пустых прилавков стал главным символом поздней перестройки, перечеркнувшим все первоначальные надежды.
Черный рынок, существовавший и раньше, разросся до невероятных размеров. На нем можно было купить все, но цены кусались. Пачка индийского чая, которая в магазине стоила чуть больше рубля (если ее удавалось «поймать»), у спекулянтов уходила за 10–15 рублей. За импортные джинсы просили 150–200 рублей — среднюю месячную зарплату инженера. Разрыв между номинальными доходами и реальной покупательной способностью становился колоссальным. К 1989 году, по некоторым оценкам, реальный уровень жизни населения упал на 20–30% по сравнению с началом десятилетия, несмотря на формальный рост зарплат.
На этом фоне продолжался процесс урбанизации. К 1989 году уже 65,7% населения страны проживало в городах, что создавало дополнительную нагрузку на и без того трещавшую по швам систему снабжения. Города-миллионники, особенно Москва и Ленинград, еще как-то держались за счет особого статуса, но и здесь дефицит ощущался все острее. Введение «визитных карточек покупателя» в столице, по которым иногородние не могли отовариться в московских магазинах, лишь усиливало социальную напряженность и чувство несправедливости.
Последний подъем советского благосостояния оказался миражом, иллюзией, основанной на печатании пустых денег и проедании последних резервов. Эйфория от политических свобод быстро сменилась усталостью и раздражением от бытовой неустроенности. Люди, получившие возможность свободно говорить и читать, хотели еще и нормально питаться и одеваться. Неспособность власти обеспечить элементарные потребности граждан стала одной из главных причин стремительной делегитимизации советского режима. К 1991 году экономика страны находилась в состоянии свободного падения, и крах некогда могущественной сверхдержавы был уже не за горами. Ускользающее изобилие обернулось тотальным дефицитом, а мечта о «социализме с человеческим лицом» разбилась о пустые полки гастрономов.
География неравенства: от прибалтийской витрины до среднеазиатской глубинки
Говорить о едином «советском уровне жизни» можно лишь с большой долей условности. За фасадом идеологического единства и усредненной статистики скрывалась колоссальная разница в благосостоянии между разными республиками и регионами. СССР был не монолитной страной, а лоскутным одеялом, сшитым из очень разных по своему экономическому развитию, культуре и традициям кусков. И эта разница проявлялась во всем: в уровне доходов, качестве снабжения, доступности жилья и даже в ассортименте товаров на полках магазинов. Условная «витрина» социализма, обращенная на Запад, располагалась в Прибалтике. Эстонская, Латвийская и Литовская ССР разительно отличались от остального Союза. Здесь сохранился дух старой Европы, более высокая культура производства и быта. Уровень урбанизации был одним из самых высоких в стране: в Эстонии, например, к 1989 году в городах проживало более 70% населения.
Прибалтийские республики лучше снабжались. На полках магазинов в Таллине, Риге или Вильнюсе можно было найти то, что для жителя Рязани или Воронежа было неслыханной роскошью: качественные сыры, копчености, вкусный хлеб, хороший кофе, модную одежду местного производства, которая по дизайну не уступала импортной. Средние зарплаты здесь также были выше. Если в среднем по СССР в 1980 году получали 169 рублей, то в Эстонии эта цифра приближалась к 200 рублям. Сюда стремились попасть в командировку или на отдых со всего Союза, чтобы не только полюбоваться средневековой архитектурой, но и «отовариться» дефицитом. Прибалтика была своего рода внутренней заграницей, осколком иного мира, который демонстрировал, как мог бы выглядеть социализм, если бы он был чуть более европейским.
На другом полюсе находились республики Средней Азии — Таджикистан, Узбекистан, Киргизия, Туркмения. Здесь преобладало сельское население (в Таджикистане уровень урбанизации составлял всего 33%), сохранялся традиционный уклад жизни с большими семьями, а уровень доходов был самым низким в стране. Средняя зарплата в 1980-е годы здесь едва достигала 100–120 рублей. Промышленность была развита слабо, а экономика носила аграрно-сырьевой характер, ориентированный в основном на выращивание хлопка. Снабжение промтоварами было крайне скудным, и за элементарными вещами вроде мебели или бытовой техники приходилось ездить в столицы других республик. При этом на местных рынках-базарах можно было купить свежие фрукты и овощи, которые были дефицитом в северных регионах. Это создавало парадоксальную ситуацию: формально бедные республики кормили промышленно развитый центр, получая взамен очень немного.
Между этими двумя полюсами располагалась Российская Федерация (РСФСР) — самая большая и неоднородная из республик. Здесь были свои точки роста и зоны депрессии. Абсолютными лидерами по уровню жизни были Москва и Ленинград. Столичный статус гарантировал им привилегированное снабжение. В московских и ленинградских магазинах можно было купить то, о чем в провинции и не мечтали. Сюда со всей страны тянулись так называемые «колбасные электрички» — поезда, набитые людьми, ехавшими за продуктами. Зарплаты в столицах также были выше: за счет «столичных» надбавок и концентрации престижных профессий в науке, управлении и культуре средний доход в Москве в 1980-х мог достигать 250–300 рублей. Кроме того, здесь были сосредоточены основные возможности для карьерного роста и получения качественного образования.
Однако стоило отъехать на 100–200 километров от столицы, и картина резко менялась. Провинциальные города РСФСР, особенно в Нечерноземье, жили гораздо скромнее. Снабжение было на порядок хуже, а зарплаты ниже. Настоящим оазисом благополучия были «закрытые» города (ЗАТО), работавшие на оборонную промышленность. Здесь, вдали от посторонних глаз, строились целые наукограды с прекрасной инфраструктурой, особым снабжением через систему ОРСов (отделов рабочего снабжения) и очень высокими зарплатами, которые могли в 2–3 раза превышать средние по стране. Отдельный мир представляли собой северные и дальневосточные регионы. Работа здесь, в тяжелейших климатических условиях, оплачивалась очень щедро. Шахтер на Воркуте или нефтяник в Тюмени с учетом всех «северных» надбавок и коэффициентов мог зарабатывать до 1000 рублей в месяц, что было сопоставимо с доходом министра. Это позволяло за несколько лет скопить на кооперативную квартиру и машину и перебраться «на материк». Таким образом, советское пространство было пронизано линиями экономического и социального разлома, и место рождения и проживания во многом определяло судьбу и жизненные шансы человека.
Рубль в кошельке: что мог позволить себе советский человек
Покупательная способность советского рубля — тема, вызывающая ожесточенные споры и по сей день. С одной стороны, цены на базовые товары и услуги были поразительно низкими и не менялись десятилетиями. С другой — само наличие денег еще не гарантировало возможности что-либо купить из-за тотального дефицита и системы неформального распределения. Тем не менее, анализ цен позволяет составить примерное представление о том, что мог позволить себе человек со средней зарплатой, скажем, в 150 рублей в середине 1970-х годов. На эту сумму можно было жить, не голодая. Буханка черного хлеба стоила 16–20 копеек, литр молока — 28 копеек, килограмм сахара — 90 копеек. Таким образом, на одну зарплату можно было купить почти 750 буханок хлеба или более 530 литров молока. Обед в заводской или студенческой столовой обходился в 50–70 копеек, а полноценный ужин в ресторане — в 3–5 рублей на человека.
Коммунальные услуги были почти бесплатными: квартплата за двухкомнатную квартиру составляла 3–5 рублей в месяц, включая отопление и воду. Электроэнергия стоила 4 копейки за киловатт-час. Проезд на любом виде городского транспорта (автобус, троллейбус, трамвай) стоил 3–5 копеек, метро — 5 копеек. Билет в кино на дневной сеанс обходился в 25 копеек, на вечерний — 50. Книги также были очень дешевы, что делало СССР одной из самых читающих стран мира. Однако как только речь заходила о промышленных товарах длительного пользования, картина менялась. Простое зимнее пальто стоило около 100 рублей, то есть две трети средней зарплаты. Мужской костюм — 80–120 рублей. Приличная обувь — 40–60 рублей.
Бытовая техника была предметом роскоши и требовала серьезных накоплений. Цветной телевизор «Рубин» или «Радуга» стоил 600–750 рублей, то есть 4–5 месячных зарплат. Холодильник «ЗИЛ» или «Минск» — 300–400 рублей. Стиральная машина «Рига» — около 150 рублей. Но главным символом престижа и недостижимой мечтой для большинства был личный автомобиль. Легендарные «Жигули» ВАЗ-2101 стоили 5500 рублей. Чтобы накопить такую сумму, среднему инженеру пришлось бы откладывать всю свою зарплату в течение трех лет. Но даже наличие денег не решало проблему: на покупку машины существовала многолетняя очередь на предприятиях, и ожидание могло растянуться на 5–10 лет. Поэтому реальная, рыночная цена «Жигулей» у спекулянтов доходила до 10–12 тысяч рублей. Более престижная «Волга» ГАЗ-24, стоившая по госцене около 9000 рублей, в свободную продажу практически не поступала и распределялась среди номенклатуры и заслуженных деятелей.
К 1980-м годам номинальные зарплаты выросли (в среднем до 200 рублей), но дефицит съедал этот рост. Появились новые соблазны, такие как импортная аудиотехника. Японский кассетный магнитофон стоил 800–1200 рублей, а пустая кассета к нему — 5–9 рублей. Фирменные джинсы на черном рынке, как уже упоминалось, шли по 150–200 рублей. В то же время, стоимость базовых продуктов и услуг оставалась прежней, что создавало огромный дисбаланс. У людей на руках скапливались «горячие» деньги, которые не на что было потратить. Эта неудовлетворенная покупательная способность создавала огромное социальное напряжение и подрывала веру в систему.
Таким образом, советский рубль был очень странной валютой. Он обеспечивал высокий уровень социальной защищенности и доступ к базовым потребностям, но был практически бессилен, когда речь заходила о качественных потребительских товарах и услугах. Его реальная стоимость сильно зависела не только от официальных цен, но и от региона проживания, занимаемой должности и, что самое главное, от наличия «блата» и нужных связей. Эта двойственность и составляла главную экономическую драму позднего СССР, где формальное равенство в доходах оборачивалось колоссальным неравенством в возможностях.
Касты и привилегии: кто в СССР жил хорошо
Идеология советского общества провозглашала всеобщее равенство, но на практике оно было пронизано сложной и негласной системой каст и привилегий. Разница в уровне жизни между верхушкой и основной массой населения была колоссальной, хотя и тщательно скрывалась от посторонних глаз. На вершине этой пирамиды находилась партийно-государственная номенклатура — высший слой чиновников, от секретарей обкомов до членов Политбюро. Их благосостояние измерялось не столько размером официальной зарплаты, которая была сравнительно скромной, сколько доступом к закрытой системе распределения благ. К их услугам были специальные магазины («распределители») и буфеты, где по символическим ценам можно было купить дефицитные продукты и импортные товары, недоступные простым смертным. У них были свои, отдельные поликлиники («кремлевские») с лучшими врачами и западным оборудованием. Они отдыхали в персональных санаториях и на государственных дачах в Крыму и на Кавказе. Им вне всякой очереди выделялись просторные квартиры в престижных домах и автомобили «Волга» или «Чайка» с личным водителем. Эта система создавала параллельный мир, полностью изолированный от бытовых проблем, с которыми сталкивалась остальная страна.
Следом за номенклатурой шла «творческая интеллигенция» — известные писатели, режиссеры, актеры, музыканты. Их лояльность режиму также щедро вознаграждалась. Помимо высоких гонораров, они получали доступ ко многим номенклатурным благам: квартирам в центре Москвы, дачам в престижных поселках вроде Переделкино, поездкам за границу, возможности покупать импортные товары в специальных магазинах Внешпосылторга за чеки. Народный артист СССР или лауреат Ленинской премии был не просто уважаемым человеком, но и представителем высшей касты, которому было позволено то, о чем другие не могли и мечтать.
Особую прослойку составляли работники отраслей, критически важных для государства. Прежде всего, это касалось оборонной и атомной промышленности. Ведущий инженер в секретном конструкторском бюро или физик-ядерщик в «закрытом» городе мог получать зарплату в 500–700 рублей и выше, что в 3–4 раза превышало средний уровень. Кроме того, они пользовались улучшенным снабжением, имели право на внеочередное получение жилья и другие льготы. Государство не жалело денег на тех, кто ковал его «ядерный щит». К этой же категории можно отнести и элиту Вооруженных Сил — генералов и маршалов, а также дипломатов, работавших за границей и имевших доступ к иностранной валюте и товарам.
Настоящими «олигархами» советской эпохи были люди, работавшие в экстремальных условиях Севера и Дальнего Востока. Шахтер, буровик, геолог или летчик полярной авиации благодаря системе районных коэффициентов и «северных надбавок» мог зарабатывать баснословные по тем временам деньги — 800, 1000, а иногда и 1500 рублей в месяц. Эти деньги позволяли им за несколько лет работы обеспечить себя и свою семью на всю оставшуюся жизнь. Однако платой за это были тяжелейшие условия труда, оторванность от цивилизации и подорванное здоровье. Еще одной высокооплачиваемой категорией были моряки загранплавания, которые привозили из рейсов дефицитные импортные вещи и с выгодой продавали их на черном рынке.
Наконец, существовал и мир теневой экономики, где вращались совсем другие деньги. «Цеховики», организовывавшие подпольное производство дефицитных товаров, директора крупных магазинов и баз, имевшие доступ к распределению товаров, мясники на рынках, таксисты — все они имели нелегальные доходы, многократно превышавшие официальные зарплаты. Этот мир жил по своим законам, и его представители, хотя и рисковали свободой, часто могли позволить себе уровень потребления, сопоставимый с номенклатурной элитой. На противоположном конце социальной лестницы находились миллионы людей, живших на скромную зарплату в 80–120 рублей. Это были работники сельского хозяйства (особенно в небогатых колхозах), младший медицинский персонал, работники сферы обслуживания, молодые специалисты. Их доходов хватало на скромную жизнь, но любая крупная покупка становилась событием, к которому готовились годами. Таким образом, советское «бесклассовое» общество на деле было жестко стратифицировано, и пропасть между «верхами» и «низами» была ничуть не меньше, чем в капиталистических странах, просто она измерялась не только деньгами, но и доступом к дефицитным благам и привилегиям.