“Мне лягушку хоть сахаром облепи, не возьму ее в рот, и устрицы тоже не возьму: я знаю, на что устрица похожа”
Это цитата из первого тома “Мёртвых душ” Гоголя, а точнее, из эпизода, где помещик Собакевич рассказывает Чичикову о своих кулинарных предпочтениях. Цитату эту я вспомнила, когда недавно читала занятную книжулю “Французская кухня в России и русской литературе” из обожаемой мной серии "Культура повседневности". Автор книги — философ и переводчик Виталий Задворный — рассказывает, как в русской классической литературе описывались блюда французской кухни. Целая глава, конечно же, посвящена устрицам.
Выяснилось, что в гастрономических пассажах русских классиков свежая устрица занимает особое местечко. Кстати, в самой Франции мода на свежие, а не всякие там запеченные и маринованные, устрицы появилась только XVIII веке, что тут же подхватил наш Фонвизин в первой редакции комедии "Недоросль" (1760-е): столичные дворяне там упиваются устрицами как пищей богов. В XIX веке устрицы просто присосались к страницам русской литературы: устрицы на столе у Обломова, у упомянутого Собакевича, в “Двойнике” Достоевского, а у Некрасова в “Нашем веке” петербургский щеголь “…за устрицу с лимоном рад отдать и жизнь, и честь”.
Во второй половине XIX века, писатель Николай Успенский в рассказе “Издалека и вблизи” заметил, что устрицы в России были не менее популярны, чем шампанское: “Зайдешь куда-нибудь в ресторан, только и слышишь: „Дюжину устриц! Бутылку шампанского!“ Поставщиками лучших устриц в Россию в XIX веке были два города: немецкий Фленсбург и бельгийский Остенде. В России устрицы так упрощённо и именовали — по названиям городов. Фленсбургские и остендские устрицы встречаются в “Анне Карениной” Толстого, где гурман Стива Облонский дегустирует свежие устрицы:
“Степан Аркадьич смял накрахмаленную салфетку, засунул ее себе за жилет и, положив покойно руки, взялся за устрицы.
— А, недурны, — говорил он, сдирая серебряною вилочкой с перламутровой раковины шлюпающих устриц и проглатывая их одну за другой. — Недурны, — повторял он.
Левин ел и устрицы, хотя белый хлеб с сыром был ему приятнее. Но он любовался на Облонского (...)
— А ты не очень любишь устрицы? — сказал Степан Аркадьич, выпивая свой бокал. — Или ты озабочен? А?
Антон Чехов в фельетоне “Что чаще всего встречается в романах, повестях и т. п.?” с иронией замечает, что устрицы — непременный спутник русской литературы: “Портфель из русской кожи, китайский фарфор, английское седло, револьвер, не дающий осечки, ананасы, шампанское, трюфели и устрицы”. Также у Чехова есть целый рассказ “Устрицы”, где нас погружают в болезненное воображение голодного мальчика. Но, конечно, как хорошо известно, устрицы сыграли большую роль не в творчестве, а в биографии Чехова. Как пишет Максим Горький в очерке “А. П. Чехов”: “Его врагом была пошлость; он всю жизнь боролся с ней, ее он осмеивал и ее изображал бесстрастным, острым пером, умея найти плесень пошлости даже там, где с первого взгляда, казалось, все устроено очень хорошо, удобно, даже — с блеском… И пошлость за это отомстила ему скверненькой выходкой, положив его труп в вагон для перевозки „устриц“”. Горький снова возвращается к этому злосчастному вагону и далее: “Гроб писателя, так „нежно любимого“ Москвой, был привезен в каком-то зеленом вагоне с надписью крупными буквами на дверях его: „Для устриц“.
Это, конечно, тоже символично, так как образ устриц в истории культуры частенько бродил рядом с темой memento mori. Устрицы — частые гостьи разных натюрмортов, в символике которых они нередко мыслились эротическим образом, отсылающим к истории античной богини любви Афродиты (Венеры), которая родилась из раковины. Так что, если вы на натюрморте видите устриц, скорее всего, это будет символ похоти и сомнительных плотских удовольствий, которые, как и всё земное, — преходящее и кратковременное. Иногда раскрытые раковины с устрицами могли символизировать человеческую душу, отделившуюся от тела и готовую к вечной жизни.