Зуб
Не балкон, не вышка. Зуб. Гнилой, обнаженный клык недостроя, вонзившийся в брюхо свинцово-слизевого небосвода где-то за чертой спальных районов. Сенька (имя шелуха, слезшая с него еще утром, вместе с похмельной тошнотой) стоял на оголенной арматуре. Не как Икар. Как личинка на краю гигантской, бетонной падали. Москва внизу была не картой, не панорамой. Она была внутренностью. Кишкой Садового кольца, пульсирующей ядовитыми огнями машин-блох. Жиром забитых ТТК. Пятнами заплесневелых парков – гниющей зеленью на теле монстра. Город не просто был – он переваривал. Переваривал миллионы, как пищу, выдавливая из них соки страха, пота, дешевой водки. Высота не манила. Она зияла. Черной пастью холода, выдыхающей смрад тления и вечной русской тоски. Последний соблазн не любовницы, а пустоты за гранью боли.
Жизнь Сеньки? Не цепь краж. Сон. Галлюцинация в духоте коммуналки, где стены плакали грибком, а соседи за перегородкой шептались с тенями. Кражи в метро не для наживы. Чтобы ощутить плотность воровства. Мгновенный, липкий контакт с подлинным, что сквозило сквозь трещины быта как звериный оскал под маской обыденности. Но теперь сон кончался. Оставалось лишь провалиться сквозь дно иллюзии.
Разрешение
Он не прыгнул. Он разрешил ткани мира разойтись под ногами. Как струп. Воздух не завыл. Он застонал. Хриплым, знакомым стоном из щелей дома напротив, скрежетом трамвая, ползущего по рельсам, как по костям, пьяным бормотанием из подворотни. Воздух стал густым, как мозговая слизь, обволакивающим, как предсмертная агония. Он не падал вниз. Он проваливался. Сквозь слои лжи и рекламные фасады, кричащие пустотой, слепые окна «сталинок», хранящие шепот самоубийц. Сквозь неоновую рвоту ресторанов и их мерцающие язвы на теле города. Навстречу асфальту – этому языку монстра, вечно алчущему жертвенной плоти.
Время расползлось. Он не видел – он ощупывал изнанку. Каждую ржавую жилу арматуры, похожую на обнаженный нерв исполина. Капли птичьего помета на бетоне – икру неведомых тварей. Трещину в стене – рот, шепчущий проклятия. Это не было видением святости. Это было прозрение чудовищности. Падая, он видел истинное лицо вещей – божественное как абсурд, прекрасное как гниение. Сетка строительных лесов не преграждала путь, она была паутиной, сплетенной гигантским, незрячим пауком реальности. Он хотел вдохнуть ее, эту паутину, втянуть в себя всю мерзость и пустоту.
Брак с сутью
Звука не было. Был хлюп. Не удар. Проникновение. Сенька не упал на асфальт. Он влип в него. Как муха в смолу. Как сперматозоид в яйцеклетку небытия. Асфальт не был твердым. Он был плотью. Теплой, липкой, живой плотью Москвы. Он не лежал мертвый. Он сливался. Его кости не хрустели, они мягко расходились, как перезревшие плоды. Кровь не вино, не портвейн. Слизь. Темная, почти черная слизь, сочившаяся не из ран, а из разошедшихся швов реальности. Она не текла. Она ползла, образуя не узоры, а лик. Искаженное, страдальческое лицо, проступившее на грязном лоне города. Его последнее деяние – явленная икона абсурда, написанная кишками и отчаянием.
Свидетели? Тени. Несколько дрожащих огоньков сигарет вдалеке. Охранник, отвернувшийся, будто увидел не смерть, а неприличную тайну мироздания. Их страх был не ужасом, а узнаванием. Они чувствовали что этот провал был и их провалом. Той щелью, через которую заглядывает Ничто. Он, Сенька, стал их зеркалом, отражающим зияние внутри. Москва не приняла его. Она втянула. Как амеба втягивает пищу. В свое чрево, в темную, теплую пустоту, где гниют не трупы, а смыслы.
Высота не была покорена. Она обнажилась. Он не упал вниз или ввысь. Он провалился в суть. Туда, где за столом, сколоченным из гробовых досок и ржавых труб, в вечной тьме, сидят истинные хозяева этой метафизической помойки и пьют водку, настоянную на человеческой глупости и страхе. И ждут. Очередного гостя.