Заметил, что в некоторых русских классических романах история главного героя начинается с одного и того же момента — он вдруг остаётся без старших. Родители умирают, опекуны отступают, и именно с этой точки герой начинает свой путь — а заодно начинается и сам роман.
Сейчас читаю «Воскресение» Толстого. Нехлюдов начинает внутренне меняться и оказывается на своем необычном пути искупления как раз после смерти матери. Не то чтобы это стало толчком напрямую, но как будто его внутреннее перерождение могло случиться только тогда, когда не осталось никого над ним.
Тот же мотив — в «Докторе Живаго». Книга открывается похоронами: Юрий теряет мать, а потом почти сразу и отца (который, правда, давно исчез из его жизни). И хотя роман охватывает всю судьбу Живаго, автор выбирает начать её не с рождения, а именно с этого болезненного эпизода.
Вспоминаю недавно прочитанного «Идиота» Достоевского. Настасья Филипповна получает «свободу», когда её опекун Тоцкий решает жениться и наконец отпускает её — даёт деньги в качестве своеобразного приданого и подыскивает жениха. Казалось бы, вот оно, освобождение — но именно с этого начинается её трагедия.
Там же, в «Идиоте», оба главных героя-мужчины оказываются в похожей ситуации. Роман начинается с их встречи в поезде: князь Мышкин возвращается из-за границы, где жил за счёт своего врача, потому что его опекун умер пока Мышкин лечился, а Рогожин — вообще едет хоронить отца. Опять это странное совпадение: повествование начинается, когда герои остаются без «взрослых».
Та же история с Онегиным. Сначала умирает отец, оставив долги, потом сразу после него — дядя. И вот, получив наследство, Евгений начинает свою независимую жизнь — ту самую, что приведёт его к хандре, пустоте и убийству друга.
Конечно, так начинаются не все романы — в Робинзоне Крузо или Трёх мушкетёрах, кажется, такого нет. Может это особенность русской души: подсознательное желание освободиться от родительского контроля, чтобы шагнуть в бездну?
