В дверях моего скромного салона стояла Татьяна. Вернее, то, что от нее осталось. Мы не виделись лет пять. С тех самых пор, как сгорел старый бабушкин дом в пригороде, а вместе с ним - и остатки нашей детской дружбы.
Я стригла тогда ее брата, Олега. Тихого, порядочного мужика, который до последнего ухаживал за старушкой. А Татьяна примчалась из своей области, когда запахло наследством. Потом был скандал, дикий, как базарная ссора. Она кричала, что дом ее по праву, потому что она «кровиночка», а Олег с женой - «приживалы». А когда дом сгорел от старой проводки, она обвинила его в поджоге. Таскала участкового, писала кляузы… А потом исчезла, оставив после себя только гарь и горечь.
И вот она сидит в моем кресле. Волосы - тусклые, безжизненные, как прошлогодняя трава. Вокруг глаз - сеточка морщин, но не от смеха, а от вечного, злого прищура. Уголки губ тянутся вниз, даже когда она пытается улыбнуться.
- Ксюш, привет, - голос скрежещет, как несмазанная дверь. - Узнала? А я вот мимо шла, думаю, дай зайду. Подровняй меня, что ли. Совсем я себя запустила.
Ножницы в моих руках привычно щелкают. Я - парикмахер. Для меня люди - это открытые книги, которые они читают сами себе, глядя на свое отражение. Я слушаю.
Она говорила без умолку. О том, как жизнь к ней несправедлива, как муж-неудачник мало зарабатывает, как дочка растет эгоисткой. И сквозь все это - красной нитью - обида на брата.
- Он ведь даже не позвонил ни разу, представляешь? - она смотрит на меня через зеркало. - Я одна со всем бьюсь, а он в шоколаде. Бабку обул, квартирку ее себе прибрал, теперь вот свою продает, в столицу намылился. Жирует.
Я молча состригаю сухие, секущиеся кончики. Каждый щелчок ножниц - будто отсекаю ложь от правды. Я ведь знаю, что однокомнатная «квартирка» бабушки - это доля Олега, которую она сама ему когда-то отписала. Знаю, что не в столицу он едет, а в другой город, где сыну с невесткой нужна помощь с внуком.
Через пару дней она позвонила. И потом еще. И еще. Жаловалась, плакалась, вспоминала наше детство. Как мы пекли пирожки с вишней у той самой бабушки, в том самом, еще не сгоревшем доме. Как мечтали, что у нас будут одинаковые платья и мы выйдем замуж за братьев-близнецов. И я, дура, таяла. Мне казалось, что под этой коркой злобы и зависти пробивается росток той самой Тани - смешливой, доброй, моей лучшей подруги. Может, она одумалась? Может, ей просто одиноко?
А потом она пригласила меня на ужин. «Как в старые добрые, - сказала она в трубку, - я сырников напеку, помнишь, как ты их любила?»
И я пошла. Ее квартира встретила меня запахом застарелой тоски и дешевого освежителя воздуха. На столе стояли те самые сырники. Чуть подгоревшие, неловкие. И жареная курица. Мы говорили о пустяках, о погоде, о ценах. А потом она, обсасывая куриную косточку, как бы невзначай спросила:
- Слушай, Ксюх… Ты же с Олегом моим общаешься. Он квартиру-то продает?
- Продает, - осторожно кивнула я, и лифт внутри снова дернулся.
- А ты не могла бы с ним поговорить? - ее глаза маслянисто заблестели. - Дочка-то моя выросла, Полинка. С нами ей тесно. Пусть он ее на Полинку перепишет. А я ему буду отдавать. Потихоньку. Тысяч по пятнадцать в месяц. Как смогу.
Воздух в комнате стал густым и липким, как патока. Я смотрела на тарелку с сырниками - символом нашего общего, светлого прошлого. И вдруг с ужасающей ясностью поняла: это не был жест примирения. Это был первый взнос. Она не пыталась вернуть дружбу. Она пыталась купить меня, чтобы я стала посредником в ее очередной афере. Она принесла в жертву наше самое дорогое воспоминание, чтобы провернуть свою мелкую, убогую сделку.
- Он не согласится, Тань, - тихо сказала я. - Ему вся сумма нужна сразу, на переезд.
Ее лицо окаменело. Улыбка сползла, обнажив хищный оскал.
- Я так и знала! - зашипела она. - Ты всегда за него была! Жадный он у меня, весь в отца. Да чтоб он ее никогда не продал, халупу свою! Чтоб ему пусто было!
Я ушла, не допив чай. Не сказала ни слова. А что тут скажешь?
Через неделю она снова возникла на пороге моего салона. Не записавшись, просто ввалилась, с перекошенным от злобы лицом.
- Ну что, поговорила?! - с порога бросила она.
Я молча взяла ее за руку и усадила в кресло. Не для исповеди. Для прощания. Я включила машинку и аккуратно, миллиметр за миллиметром, сняла с ее висков и затылка отросшие, некрашеные пряди. Потом взяла ножницы и сделала ей простую, короткую стрижку. Ту, что не требует укладки. Ту, с которой легко жить, не глядя в зеркало.
Она сидела тихо, оцепенев. Когда я закончила, она подняла на меня глаза, и в них не было ничего, кроме пустоты.
- Сколько с меня? - глухо спросила она.
- Нисколько, - ответила я, вытирая лезвия ножниц. - Считай, это за сырники.
Она ушла, не обернувшись. Я слышала, что Олег с семьей благополучно уехал. А Татьяна так и живет в своем городе, в своей квартире с запахом тоски. Иногда я вижу ее на улице. Она всегда идет быстро, глядя себе под ноги, будто боится встретиться с чьим-то взглядом. Стрижка, которую я ей сделала, давно отросла.
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами была Ксюша!