Аглая Валентиновна лежала на диван в гостиной, махая пледом, как королева мантией.
Лицо ее, обычно энергичное, сейчас было бледным и страдальческим. Из кухни доносился стук посуды – невестка пыталась приготовить ужин в гремящей тишине.
Павел сидел рядом с матерью, беспомощно перекладывая пульт от телевизора с места на место.
- Павлуша... Водички... Голова... просто раскалывается. И в сердце колет. Ой, как колет! Вот тут... - произнесла Аглая Валентиновна стонущим шепотом и прижала руку к груди, чуть левее сердца. - Кажется, я сегодня не переживу...
- Мам, сейчас, сейчас принесу! - мужчина бросился на кухню и столкнулся в дверном проеме с Викторией, несущей стакан воды. - Вика, дай, я маме.
- Паша, это уже третий стакан за час. И "колоть" начало ровно в тот момент, когда ты сказал, что задержишься на работе. До этого Аглая Валентиновна бодро обсуждала с Марьей Петровной по телефону цены на клубнику, - тихо шепнула жена.
Аглая Валентиновна, услышав обрывок фразы, приподнялась на локте, ее голос мгновенно стал крепким от возмущения:
- Что?! Виктория! Как ты можешь! Ты что, врача из себя строишь? Я умираю тут, а ты... ты считаешь мои стаканы! Павел, ты слышишь?! Она меня в гроб заживо сжить хочет!
Павел подскочил к матери и попытался вставить ей стакан в руку:
- Мама, ну что ты... Вика просто беспокоится. Выпей водички, полежи. Может, таблетку?
Виктория подошла поближе к свекрови и присела в кресло напротив дивана:
- Аглая Валентиновна, я не врач, но я наблюдаю. Наблюдаю уже год за вами. Голова болит, когда Павел задерживается или когда я говорю, что не могу привезти вас на дачу в выходные. Сердце колет, когда соседка хвастается вниманием своих детей. Давление "подскакивает" перед любым семейным событием, где вы не в центре внимания, но стоит Павлу примчаться, мне отменить все планы, а вам – получить дозу сочувствия... симптомы чудесным образом отступают... до следующего раза...
В гостиной повисла тягучая тишина. Аглая Валентиновна посмотрела на невестку с ледяной ненавистью. Театрально отстранив стакан, она с вызовом проговорила:
- Ты... ты бессердечная! Ты не понимаешь, что такое старость, одиночество! Я вырастила сына одна, отдала ему все! А теперь... теперь я мешаю? Так скажи прямо!
- Вы не мешаете нам, Аглая Валентиновна, вы играете в тяжелобольную. Но игра эта очень опасна. Вы отказываетесь от обследований, которые я и Павел вам предлагали, врачей не слушаете, не хотите принимать назначенные лекарства. Постоянно находите повод для нового "приступа". Рано или поздно может случиться настоящая беда, а мы не распознаем ее вовремя, потому что привыкли к спектаклю.
Павел с осуждением посмотрел на жену и умоляюще проговорил:
- Вика, ну хватит! Маме и так очень плохо! Не усугубляй, пожалуйста!
Виктория повернулась к мужу и с удивлением захлопала глазами:
- Павел, я усугубляю? Ты сам видишь: как только внимание ослабевает – появляется симптом, как только ты бежишь к ней – наступает временное облегчение. Это не болезнь, это манипуляция, причем очень изощренная и очень разрушительная для всех нас, - она сделала паузу, глядя прямо на свекровь. - Поэтому я предлагаю решение. Я поговорю с подругой-терапевтом. Мы положим вас в больницу. Не в палату обычную, а в хорошее диагностическое отделение. Там вам проведут полное обследование. Круглосуточное наблюдение. Лучшие специалисты. Раз и навсегда выясним, что с вами. Если вы, действительно, больны – получите лечение. Если нет... ну, тогда вас самой станет ясно, что пора прекращать этот театр и искать другие способы чувствовать себя нужной.
Эффект от слов невестки был как от разорвавшейся бомбы. Аглая Валентиновна вскочила с дивана так резко, что плед слетел на пол.
Бледность сменилась багровым румянцем гнева. Дрожащим пальцем она ткнула в сторону Виктории.
- В больницу?! Ты хочешь меня в психушку упечь?! Избавиться от меня?! Павел!!! Ты слышишь?! Твоя жена меня в дурдом тащит!!! Она хочет, чтобы я сгнила там и чтобы вы спокойно жили на моей квартире!!! - она стала метаться по комнате, хватаясь то за сердце, то за голову. - Я не поеду! Никогда! Это заговор! Ты ее научил, Павел?! Вместе решили мать с рук сбыть?!
- Мама! Успокойся! Никто тебя никуда не упечет насильно! Вика просто предложила... как вариант... - попытался успокоить ее сын.
- Я предложила выход, Павел. Предложила разорвать этот порочный круг. Посмотри на нее. Где "умирающая" боль? Где "давление"? Стоило заговорить о реальной диагностике – и появились силы на крик и беготню, - развела руками женщина.
Аглая Валентиновна резко остановила и, тяжело дыша, бросила на невестку взгляд, полный чистой ненависти:
- Выход?! Ты предложила конец! Конец моей жизни! Ты хочешь, чтобы меня там залечили, закормили таблетками, связали! Я знаю твои "хорошие" больницы! Я отсюда ни ногой! Это мой дом! И если кому-то здесь мешаю, то только тебе! Ты - захватчица! Убирайся вон!
Она схватила первую попавшуюся под руку безделушку – фарфоровую статуэтку – и замахнулась. Павел бросился вперед, перехватывая ее руку.
- Мама! Прекрати! Немедленно! Это уже слишком!
Статуэтка со звоном упала на ковер, не разбившись. Аглая Валентиновна вдруг обмякла, истерика сменилась горестными рыданиями. Она повалилась обратно на диван и закрыла лицо руками.
- Все против меня... Все... Сын предал... Невестка - мучительница... Одиночество... Лучше умереть...
Виктория устало вздохнула и посмотрела на мужа, который стоял над рыдающей матерью, растерянный и виноватый одновременно. В его глазах читался вопрос: "Что же делать?"
- Видишь? Реальная боль так не выглядит. Это спектакль. Блестящий, но спектакль. Пока ты будешь покупаться на него, он будет продолжаться. Выбор за тобой. Продолжать бегать по кругу... или настоять на правде. Даже если эта правда неудобна, - она развернулась и пошла на кухню, оставив Павла наедине с рыдающей матерью.
- Я сказала, чтобы она ушла! - послышался голос Аглая Валентиновна. - Я не хочу ее видеть...
- Уйду, - буркнула Виктория и, покинув кухню, вышла в прихожую одеваться.
Муж за ней не последовал. Он приехал домой только через три часа, расстроенный и угрюмый.
- Ты правда думаешь, что мама притворяется? - хмуро спросил Павел у Виктории.
- Я уже все сказала, - пожала плечами женщина. - Почему она не соглашается, если так сильно болеет?
- Я... я не знаю, - муж устало вздохнул и присел на диван рядом с женой. - Мама отказывается... несет какую-то чушь про то, что ты ее хочешь в дурку упечь... я попробую поговорить с ней еще раз.
Однако никакие убеждения сына на Аглаю Валентиновну не подействовали. Она стояла на своем и твердила, что ни за что не прогнется под невестку, которая хочет сжить ее со свету.
Павлу пришлось продолжать бегать к матери по первому зову, когда та хотела к себе внимания.
Виктория больше свекровь не навещала. Та попросила, чтобы сын больше не брал ее с собой.
- Меня от нее трясти начинает, - объясняла она Павлу. - Такое придумала, чтобы нас с тобой рассорить. Зачем мне придумывать себе болезнь? Глупости прямо какие-то...
Павел задумчиво кивал в ответ матери, боясь, что та может и на него тоже обидеться.
Через несколько дней
Павел вернулся с работы позже обычного, лицо его было серым от усталости. Он молча снял пальто и прошел в гостиную, где Виктория читала книгу.
– Мама опять звонила, – начал он без предисловий. – Жаловалась, что сердце "выскакивает", что соседи шумят, что я плохой сын... Потребовала, чтобы я немедленно приехал с гречкой и ее любимыми пирожными. Сказала, что в магазин сходить не может – "ноги не держат".
Виктория отложила книгу и посмотрела на мужа, не перебивая.
– Я... я сказал, что не могу и что у меня важное совещание завтра, что нужно подготовиться, – Павел провел рукой по лицу. – Она начала кричать, говорила, что я ее убиваю, что я окончательно попал под твое влияние, что ты меня "от нее увела". Потом раздался стук... как будто что-то упало и - тишина. Я испугался, крикнул: "Мама!" А она... – Павел замолчал, сглатывая ком в горле. – А она вдруг спокойным, даже довольным голосом говорит: "Ага! Испугался? Вот видишь, сынок, как ты меня любишь! Значит, приедешь?" И... и засмеялась...
В комнате повисла тишина. Виктория вопросительно посмотрела на мужу, ожидая итога рассказа.
– Вика, – Павел поднял на жену глаза, в них читалось не только усталость, но и прозрение, смешанное со стыдом. – Ты была права. Все это время... ты была права. Это спектакль. Чистой воды манипуляция. Я... я просто не хотел этого видеть. Мне было проще бегать, угождать, чем признать, что моя мать...
– ...что твоя мать использует твою любовь и чувство вины как оружие, – мягко, но четко закончила Виктория. – И пока ты играешь по ее правилам, этот спектакль будет продолжаться.
– Что же делать? – вопрос вырвался у Павла почти отчаянно. – Я не могу оставить ее одну, если вдруг... но и так... это невыносимо.
– Есть только один выход. Тот, который я предлагала изначально, но его нужно реализовывать по-другому.
– Как? – переспросил мужчина.
– Во-первых, прекратить немедленные броски по первому зову. Если она звонит с "приступом" – спокойно уточнить симптомы. Если они звучат как неотложные (чего никогда не было по-настоящему) – вызывать "Скорую". Пусть приезжают медики. Во-вторых, игнорировать истерики и обвинения. Спокойно говорить: "Мама, я тебя люблю, но разговаривать в таком тоне я не буду. Перезвоню, когда ты успокоишься" – и класть трубку. В-третьих, настаивать на визите к врачу. Не на госпитализации сразу, а на плановом, но полном обследовании у кардиолога и невролога. Записать ее самому, отвезти. Сказать: "Я иду с тобой, поддерживаю, но это необходимо. Без этого наше общение не может продолжаться в прежнем режиме".
– Она взорвется! – предупредил Павел.
– Возможно, скорее всего. Но ты предлагаешь заботу – реальную заботу о ее здоровье, а не игру в заботу. Твоя задача – выдержать ее гнев, шантаж, слезы и не поддаваться, а напоминать о необходимости обследования. Это будет адски тяжело. Первые недели, может, месяцы. Она будет давить сильнее. Но если ты выстоишь... Либо она, осознав, что манипуляции не работают, согласится на обследование (и тогда, возможно, выяснится реальная проблема, требующая лечения, или же подтвердится психогенная природа "болезней"), либо... она научится взаимодействовать с тобой иначе или отдалится.
Павел долго молчал, обдумывая слова жены. Страх перед материнским гневом боролся в нем с усталостью от бесконечной лжи и разрушающегося брака.
– А если "Скорая" приедет, а ей правда плохо? – проговорил он свой последний аргумент отчаяния.
– Тогда "Скорая" поможет. И это будет реальная помощь, а не поддержка иллюзии. Но ты сам видел: когда ей нужно было напугать тебя – она устроила "обморок" по телефону, а через секунду смеялась. Реальная боль так себя не ведет, – Виктория вздохнула. – Выбор за тобой...
Павел закрыл глаза. Образ матери, смеющейся после симулированного обморока, стоял перед ним.
– Хорошо, – тихо, но твердо сказал он. – Я попробую с завтрашнего дня и запишу ее к врачу.
Павел стал давить на мать, и та, к его удивлению, все-таки согласилась. Врачи не выявили у нее ничего серьезного, кроме повышенной тревожности.