Как только начались конфликты в Черкассах промеж казаками (одни – за старую власть и порядок, другие – за новую), дошло до вооружённых столкновений, да тут ещё слухи пошли о том, что новая власть с казаками не церемонится – кого расстреливают, кого в ссылку отправляют.
Смекнули Азарьевы, что их семья в стороне от репрессий не окажется. И в найм работников они берут, потому как детей малых много и сами не справляются (едоков много, а работники ещё не подросли), и хозяйство крепкое, и урядники в их роду есть, и священники, и казаки, воевавшие и присягавшие царской власти. Знали, что и малой причины для раскулачивания хватит, простого навета и зависти, а уж в их семье есть к чему прицепиться, да чему завидовать. Один выездной конь, которого получили в награду в губернии на конкурсе по джигитовке, чего стоил! По поводу коня «жаба душила» многих.
Слышали в деревне, что при раскулачивании забирают всё: от жилья и скота до самой последней кухонной тряпки. Скота в семьях Азарьевых было много. выращивали на продажу. Зимой, по причине отсутствия холодильников, забивали скот, мясо на повозках везли в Губернию. Там и продавали.
Мяса хватало и на продажу, и на еду. Зимой без мяса не сидели. Бывало, режут скотину, сортируют мясо: лучшее – на продажу, похуже – себе. Перерабатывали всё подчистую! Каких только «разносолов» не делали! И зельц из желудка с ливером и мясом из голов, и кишки промывали для изготовления колбас. Колбасы заготавливали из мяса, печени, пшена, крови – на всякий вкус! Промытые и приготовленные кишки использовали для начинки в пирожки или для жарёхи, с большим количеством лука. Требуха животных была деликатесом: жарили, варили, использовали в начинку для пирожков.
А уж если садились пельмени делать зимой всей семьёй, то мешками. Семья большая, детей много. Вот всех с малолетства и приучали к труду. Вместе с детьми садились и лепили. Кто тесто месит, кто фарш крутит, кто раскатывает, а кто лепит. Налепят, наморозят в сенцах на листах, ссыпят в мешки, подвесят в амбаре к потолку, подальше от мышей и прочей живности. Сытно жили. Неужели этому всему пришёл конец?
Тревожились за жизнь свою и детей. Чего ждать от новой власти? Кто его знает? Убить, может, и не убьют, а выслать могут. Тревожились и потихоньку готовились. Понимали, что могут лишиться всего.
Ночью, чтоб никто не видел, собирали барахлишко в короба да сундуки: долбили промёрзшую землю около реки Сакмары, делали в лесу ямы для скарба, тщательно упаковывали вещи, представляющие хоть какую-нибудь ценность.
Закапывали тайком, ночью, в сундуках, в коробах, в клеёнках, чтоб не сгнило, чтоб хоть что-нибудь сохранилось. Надеялись, что вернутся казаки из ссылки и будет с чего начинать заново жизнь. А если ссылка окажется долгой, то жены могут продать какие-то вещи и купить детям еды. Главное, набраться терпения и переждать, а там…
Ну, не вечно же эти времена! Господь поможет, убережёт! А работы Азарьевы никакой не боялись: с нуля, так с нуля – начнём всё сызнова.
О том, что вместе с казаками отправят женщин и малых детей в ссылку, даже не думали. Ну, не изверги же красные-то. Всё ж станичники, вместе росли, жили по соседству, со многими дружили семьями, полдеревни – родня: сват, брат, кумовья, поручители, восприемники. Не поднимется же рука на слабых – женщин и детей. Да и совесть не позволит. Так думали мои черкассяне, готовясь к самому худшему – к ссылке.
Кто ж знает, сколько на чужбине мыкаться придётся? А тут бабы с ребятишками всё ж прокормятся как-нибудь. Решили подстраховаться.
Думали – «подальше положишь, поближе возьмёшь». Скумекали, часть коробок надо спрятать в лесу на левом берегу Сакмары, а часть свезти на правый, более высокий берег, по льду. Опасались весеннего разлива. Часто тогда Сакмара разливалась, почти «кажную вёсну». Вода затапливала все окрестные луга, подходила к крайним домам станицы. Черкасска – маленькая речушка, что протекала по селу, впадая в Сакмару – и то, неведомо откуда вдруг выходила из берегов.
Так возили несколько ночей. В одну такую ночь повезли вещи на санях и на лодках по льду через Сакмару. Где толкали вручную, где лошадь впрягали. Добра было много, от одежды, постельного белья до небольших золотых вещиц. Мало кто знал, даже из родни, что Азарьевы отважились на такое. Если б заметил кто, прям на месте бы и расстреляли. Знала только самая близкая родня, да и то не вся.
И надо ж было такому случиться! Лед не выдержал! Видно, тонкий был, а лодку сильно перегрузили. Треснул лёд – в одно мгновенье и лодка с вещами, и одна из женщин, что толкали по льду ту лодку, под воду ушла.
Зима, мороз лютый, вода студёная, одежда моментально намокла, холодом вмиг сковало всё тело, и вниз, «камнем на дно», женщина «пошла». А тут ещё и теченье. Прямо под лёд затянуло. Ночь, холод, темнота, никто сообразить не успел. Мгновенье – и нет её.
Не было у неё ни одного шанса спастись. Кто была эта женщина – утверждать не берусь, но по воспоминаниям Марии Антоновны (из её рассказов дочери Татьяне и внучкам Ольге и Антонине), звали её вроде как Наталья. Роднёй была близкой, потому что называла Мария Антоновна её в своих рассказах мамкой. Прасковья Васильевна, мать Марии Антоновны, к тому времени уже умерла.
Успели они всё-таки немного сховать. Как в воду глядели, что припрятанные вещи помогут голодной смерти их детям избежать. Продумали всё. Всё, да не всё. Они и представить не могли, как жизнь их повернётся. И самое страшное было впереди.
В 1930 году, в конце осени-начале зимы, начались аресты. Арестовали отца, Сергея Ивановича, живших вместе с ним его сыновей – Алексея и Петра. Сергею Ивановичу, Алексею вместе с беременной женой Пелагеей Фёдоровной и двумя детьми – Анастасией и Николаем, а также неженатому Петру дали несколько часов на сборы, отвезли на железнодорожную станцию, посадили в товарные вагоны и отправили в ссылку. Дом Сергея Ивановича конфисковали, разобрали, вывезли в Саракташ (Дом этот и сейчас стоит на углу улиц Пушкинской и Депутатской. В нём, во времена советской власти, была Пухартель, в которой директором работала внучка Сергея Ивановича – Чумакова (Азарьева) Мария Алексеевна. Сейчас – это частный дом. По сей день в нём живут люди.).
Татьяну Романовну, жену Сергея Ивановича «пощадили», выселили то ли в баню, то ли в погреб. Долго она без мужа и семьи не протянула. Умерла в своём огороде от голода, истощения и беспросветной своей судьбы. Вот так просто – вышла в огород, упала и умерла голодной смертью. Отпеть в церкви вроде отпели, а денег на крест не нашли. Так и похоронили на кладбище, без креста. (где могила Татьяны Романовны, мы не знаем)
Следом за Сергеем Ивановичем пришли в дома к Порфирию и Прокофию. У каждого был отдельный дом, хозяйство (незадолго до арестов Сергей Иванович «отделил» обоих сыновей с их семьями).
Накинули мешки на голову Порфирию и Прокофию, связали руки и увезли в Саракташ «для следствия». Всё – на глазах жены и детей. Описали имущество. Марию Антоновну с детьми оставили дома. Надежда оставалась, что разберутся, да и отпустят мужиков-то.
6 января 1931 года, Мария с ребятишками, как обычно на Рождество, сходили в церковь. Заканчивался Рождественский пост. Все радовались, верили в хорошее и счастливое будущее, ждали добрые вести об отце. Приготовили «скоромную» еду (мясную), сварили кутью. Праздник пришёл в дом, даже волнения и тревоги немного отступили.
Не такой и страшной казалась ссылка (на случай, если сошлют). С Коми АССР приходили вести от Сергея Ивановича и Алексея с женой. Казалось, что в такой светлый праздник, Рождества Христова, должна наладится жизнь, кончится её неопределённость и непонятность.
7 января, едва рассвело, в дом ввалились какие-то люди. Часть из них – станичники, местные активисты, другие – совсем незнакомые. Маленькие дети спросонья и от испуга начали кричать, плакать. Люди эти достали бумагу, быстро прочитали что-то. От неожиданности и страха никто ничего не разобрали. Поняли одно: вот оно. Пришла беда. Но даже в этот момент они не могли представить, какая участь их ждёт.
Детей стали вышвыривать на мороз раздетыми, в чём были. Мария Антоновна только и успевала бросать одежду старшим, да кое-как одевать младших. Только тут они и поняли, что выгоняют их из родного дома навсегда.
У Танюшки, младшенькой, на шее висел золотой крестик и подвеска в виде дули (грызла она этот крестик, родители посчитали это грехом, да и купили ей эту дульку, как оберег от нечистой силы, да чтоб вместо крестика грызла), а в ушах – золотые сережки. Серьги вырвали из ушей, не открыв застежку, «с мясом». Потекла кровь из мочек. Танюшка от жгучей боли и испуга закричала.
Крик, суета, страх, беспомощность, беззаконие… Сколько его было в те годы! Не щадили ни старого, ни малого.
Тут же, повторно, описывали и выносили вещи из дома. Всё, даже самую мелочь – кружки, ложки, тряпки, клеёнки, кухонную утварь...
Дом, как водится, в таких случаях – «реквизировали» (рассказывал мой дедушка, Василий Прокофьевич Азарьев): спустя некоторое время разобрали по брёвнышку и перевезли в райцентр. В деревне поговаривали, что жить в этом доме стал начальник железной дороги. Дом Порфирия тоже разобрали и перевезли в Саракташ (Так и стоят эти два дома на углу улиц Советской и Мира, правда, позже их переоборудовали под бараки. В каждом из них по сей день живут несколько семей).
.
.
Январь, Рождество, мороз. Мария с шестью детьми оказалась на улице. Куда идти? К кому проситься жить? Никто ведь не пустит такую ораву. Да и в селе было строгое распоряжение – с врагами народа не общаться, в дом не брать, ничем не помогать!
Зимы у нас в Оренбуржье лютые, морозные. Со снегом ещё так-сяк, а коли снег не выпадет, так вдвое холодней. Приютили Марию Антоновну с детьми знакомые в бане. Прожили они там несколько дней. Нашлись «добрые люди», донесли. Хозяева, пряча глаза от страха и стыда, попросили уйти. Деваться некуда. Пошли на свой двор. Укрылись от лютой стужи в погребе все семеро.
Натаскали туда сена и на нём спали. Холод, голод, беспросветность, бессилие. Голод – не тётка, а зима – не родня. Понимала Мария, что в погребе им не выжить в эту студёную зиму.
Немного погодя, пустили их добрые люди в свою баню перезимовать. Да и родственники украдкой еду носили. В ту страшную зиму умер самый младший ребёнок Прокофия и Марии – Ванечка. Может, от голода или холода, а может, заболел, в таких условиях разве выживешь? Осталось пятеро детей: Павел, Василий, Михаил, Дмитрий и Татьяна.