«В этой главе Дуся делает выбор и лечит не только травами, но и состраданием, бессловесной верой в то, что доброта сильнее боли.
Когда в буран у порога оказывается тот, кто когда-то забрал у нее жизнь, ей уже есть чем ответить — но не местью, а любовью к чужому ребенку, добром.
И пока один мальчишка выздоравливает, другой мужчина умирает. Но это не трагедия, а расплата».
Глава 4
Так и стали жить. А Устинья смышленой оказалась. Спустя совсем короткое время уже знала: полынь от боли, ромашка для горла, а от тоски — душица и доброе слово.
Теперь каждую ночь Дуся обращалась к бабке с благодарностью: «Благодарствую тя, бабка Устинья! Я усе поняла. И простила тя, и себе — тоже».
Как-то зима была лютая. Мело несколько дней, будто весь свет хотело замести. И в самый буран — стук в дверь. Устинья отдернула занавеску:
— Мама, — она почти сразу Дусю так звать стала, — кто-то идет к нам. Мужик на руках несеть когой-то… Робятенок, либошто.
Евдокия открыла быстро, впустив холодный воздух и мужика огромного в овчинном добротном полушубке, плечи широкие, лицо знакомое до дрожи. За ним — молодая женщина бледная, испуганная, и мальчонка на руках у мужика — мал, болезный, глаза закрыты.
Демьян — этот был мужик. Тот самый. Остался таким же — тяжелым, медлительным, уверенным, что все можно взять.
Дуся сжалась вся внутри, затрепетала, воспоминания нахлынули. Дрогнувшей рукой платок пониже натянула, голову опустила, голос скрипучим сделала. Устинья глядит удивленно. «Чегой это ты, мол?»
А мать знак сделала, потом, мол, все расскажу.
Он не узнал ее, посмотрел, как на всякую бабу, что травками лечит. Дуся поняла сразу, что не по своей воле сюда пришел, а видно баба его притащила. Те-то дети, которые при Дусе были, уж давно выросли — десять лет минуло. А этому мальчонке года четыре, не больше. Баба молодая, еще моложе Дуси, в глазах тоска смертная. Жалко Дусе ее стало.
— Сказали, ты тут, в Осокино, самыя сильныя, — буркнул. — Спасе пацана, озолочу.
Она лишь кивнула:
— Мальчонку мене оставьте, а саме на постой идитя к бабке Лукерье. Она от мене всех принимат.
Демьян сразу из хаты убрался, а баба в ноги кинулась к Евдокии:
— Токма ня гони мене! Умоляю! Дай с сыном Егоркой быть! Даже тряпку ня бросай, на голой землице лягу. Прислуживать табе буду, усе делать, чавой скажешь.
Евдокия кивнула. Оставайся, мол.
— На лавке у печи лягешь! Зачем жа на голой землице?
Болезнь у Егорки оказалась тяжелой. Сначала был жар, да такой, что рубаху хоть выжимай. Так и делали, переодевая мальчишку ежечасно.
Потом вдруг по телу пятна пошли, как будто кто раскаленным углем метил. Он метался, стонал, кричал и все время бредил, просил пить.
Почти сутки сидела Дуся неотступно у изголовья ребенка, читала молитвы и поила отварами, которые готовила Устинья. Все, чему бабка научила, вытаскивала из памяти, страшась, что ничего не помогает.
Жена Демьяна, Алена, была тут же в хате, она почти все время стояла на коленях перед образами, ела мало, и сидела около Егора. Когда Дуся что-то просила, то подхватывалась и сразу исполняла. В глаза Евдокии заглядывала бесконечно, желая найти там ответ на свой вопрос: «Выживет?»
На второй день Дуся чуть задремала, и вдруг явилась бабка Устинья. Не как прежде, плотью, а будто во сне, но слишком явственно. Стоит у двери, белая вся, глаза ясные-строгие, и говорит:
— Смотри, Евдокия. Сейчас твой час. Можешь и не лечить. Это ж его сын. Пусть узнает, каково оно — терять. Пусть хлебнет тоже.
Дуся соскочила, будто ошпаренная:
— Ты чего, бабушка? Малец-то при чем? Он — ни за что… дите же…
— Он — из него, — отвечает Устинья, — кровь одна. А ты все ишшо девкя та, что под лестницей жила.
— Помню, — прошептала Дуся. — Потому и лечу! Ни при чем робятенок.
Кивнула Устинья, улыбнулась, прошептала:
— Молодец! — и исчезла.
Еще два дня Дуся прятала от матери свой взгляд, но потом поняла, что вытянет ребенка, и слегка кивнула Алене, та залилась слезами и принялась целовать руки Евдокии.
Демьян, как ушел в тот вечер, так больше ни разу и не зашел. «Каким был, таким и остался», — скорбно подумала Дуся.
Через пять дней мальчишка открыл глаза и попросился на двор. С того дня ему становилось все лучше. И через неделю Евдокия сказала Алене:
— Зови своего мужа и ехайте домой.
— Дусенька, ты правду говоришь? Можем ехать? Егорушка выдяржить? Путь ня близкий.
Дуся кивнула:
— Спокойно ехайте. Все ладно будят.
Обрадованная женщина сбегала за мужем. Он пришел тотчас же. Дусю не благодарил, а лишь спросил:
— Сколько с нас?
Дуся припомнила, что обещал озолотить, а теперь спрашивает сколько, но вслух лишь промолвила:
— Счастливого пути! Ничавой не нужно.
Демьян пожал плечами: не надо — так не надо, и принялся запрягать лошадь.
Алена долго обнимала и целовала Евдокию и Устинью. Егорка крепко прижался к Дусе и сказал:
— Я ничавой ня помню, тетка Дуся, но мамка казала, што ты мене вылечила. Благодарствую тебе.
Ребенок поклонился в пояс. Так его научила Алена.
…Прошло немного времени — может, месяц, может, два. Жизнь текла как вода — тихо и медленно. То собака кого укусит, то роды тяжелые, то у старика ноги крутит — все к Дусе. Помоги, мол, коль можешь. А она и лечит, помогает как умеет.
И вот снова, зима уж почти на исходе была, — скрип телеги. Только теперь не Демьян сидит на облучке, а парень незнакомый, а Демьян в телеге лежит, шкурой укрытый. Лицо — цвета пепла, под глазами страшные темные провалы, губы синие в ниточку.
Евдокия вышла к нему, лицо не прикрывая. Чего уж! Все в миг поняла. Сердце екнуло — не от страха, от чего-то странного, тревожного.
Дуся нагнулась к нему, понюхала дыхание. Сердце ее стучало гулко — не за себя, за него. А он открыл глаза и посмотрел долгим взглядом.
И вдруг — тихим голосом, с трудом выговаривая:
— Энто ты, Евдокия?
Дуся вздрогнула:
— Я, Демьян.
Он поднялся чуть — с трудом, через боль.
— Как жа я табе ня узнал в прошлый раз… совсем… ничавой ня иде ня екнуло. А чичас будто ба молотком по башке двинула, — голос его дрожал, видно, сил не было совсем.
— Чавой жа так поздно? — покачала головой Дуся. — Помирашь ишть…
— Спаси! — схватил за руку. — Озолочу. Я вона сколь тебе привез. Митька, разгружай… — скомандовал и вдруг на секунду стал прежним Демьяном: властным, грубым, жестоким.
Дуся тут же вспомнила, как когда-то он купил ее за харчи, а теперь хочет жизнь за них же купить.
— Я бы и даром подсобила, Демьян, но поздно. Пойми, поздно…
Он хотел заплатить за прощение, как когда-то — за тело. Но это не продается. И она стояла над ним — не как жертва, не как спасительница, а как та, кто знает: время лечит не всех.
Демьян смотрел на нее глазами, в которых впервые появилась не злость, не желание, не власть — а пустота.
Поздно — это не наказание. Это просто грань, за которой уже никто не обязан тебе ничем.
Татьяна Алимова
Все части здесь⬇️⬇️⬇️