Командир полка прищурился и выпустил в предрассветный воздух клуб едкого дыма.
– Ковалев, твой танк замыкает колонну. Усек, какая ответственность? – в голосе сквозила привычная ирония.
– Усек, – буркнул Ковалев, почувствовав знакомый подтекст.
– Осмотри хоть свою махину перед маршем, а то опять на полпути запыхтит. Давно ей место на переплавке.
– Товарищ командир, тот случай был единичным! – возмутился в ответ танкист.
– Повторится – всем экипажем пешком топать будете. И не ползи, как черепаха. Ждать никто не станет, – комполка бросил окурок, раздавил его каблуком сапога и ушел, оставив Ковалева глотать досаду.
Через два часа танковая колонна, поднимая клубы густой пыли, грохотала по грунтовке.
Внутри Т-34, в котором ехал Ковалев, стоял привычный гул и запах металла, масла и пота.
Вдруг из недр двигателя донеслось предательское постукивание. Машина вздрогнула, ее гул стал неровным, хриплым.
– Идти пешком охота меньше всего, – процедил механик-водитель Громов. – А это еще что за гость?
– Что там? – Ковалев насторожился и прислушался к агонизирующему мотору.
– Танк… из леса. Наперерез нам. Прямо в колонну норовит вклиниться, – голос Громова стал жестче, взгляд не отрывался от смотровой щели. – Да это же немец! – добавил он с неподдельным изумлением.
Ковалев рванул к своему прибору. Картина заставила сердце екнуть. Рядом с их Т-34, будто свой, пристроился новенький немецкий Pz. III, его серый силуэт четко вырисовывался в утренней дымке.
– Чего он творит? – выпучил глаза наводчик Огурцов.
Ковалев и Громов переглянулись. Мгновенная догадка стала очевидной: в суматохе рассвета и пыли вражеские танкисты приняли советскую колонну за свою и спешили к ней присоединиться.
Пока они не поняли ошибку и не рванули наутек, их нужно было брать. Быстро и тихо.
– Громов, сможешь подойти к нему вплотную? – сжатым шепотом спросил Ковалев, уже хватая грубый, промасленный брезент.
– Смогу. А что вы задумали, товарищ командир?
– Залезу на броню и выкурю этих фрицев, как крыс из норы, – Ковалев сжал брезент в кулаке.
Громов прибавил газу. Их "тридцать четверка", рыча из последних сил, сблизилась с немецкой машиной.
В считанные секунды Ковалев, цепляясь за неровности брони, перемахнул через узкий промежуток и оказался на корпусе Pz. III.
Стальная плита вибрировала под ногами. Теперь главное – остановить экипаж внутри.
Ковалев начал медленно, но неотвратимо натягивать брезент на смотровую щель механика-водителя вражеской машины.
Танк под ним дернулся, замедлил ход, нервно заерзал на месте. Наконец, он замер, как вкопанный.
Ковалев гулко постучал кулаком по броне и крикнул так, чтобы слышали сквозь металл:
– Фашисты! Выходите! По одному! Живо!
Прошла минута томительного ожидания. Потом еще одна. Наконец, крышка командирского люка со скрежетом откинулась.
Из темного отверстия медленно показалась голова в черном танкошлеме.
– Сколько вас там? – рявкнул Ковалев, готовый ко всему.
– Трое! – прозвучал уверенный голос, и тут же руки сняли шлем.
Из люка смотрело не небритое мужское лицо, а усталое, запачканное смазкой, женское личико, обрамленное темными прядями.
Глаза, широко раскрытые от напряжения, испуга и страха, смотрели прямо на Ковалева.
– Трое… – прошептал ошеломленный мужчина, увидевший русскую женщину.
Обрывки услышанного накануне сложились в одну единую картину: русский подбитый танк, срочная замена, брошенный немцами Pz. III, найденный в ближнем лесу, отчаянная попытка встать в строй первой же колонны…
Слава богу, что не приняли своих за чужаков. Стоя на броне вражеской, но теперь уже своей машины, капитан Ковалев впервые в жизни видел женщину-танкиста.