— Тринадцать лет, Виктор. Тринадцать лет я стирала твои носки и готовила твои любимые котлеты, — Марина смотрела не на него, а сквозь, словно он уже стал призраком.
— И что? Думаешь, это даёт тебе право на что-то? На мою квартиру? На телевизор, который я купил на свою премию? — он демонстративно постучал по столешнице кухонного гарнитура. — На эту кухню, которую я оплатил?
— Я помню, как ты пришёл ко мне в общежитие. Помнишь? У тебя была дырка на свитере, и ты стеснялся её, всё время прикрывал рукой, — её голос звучал неожиданно спокойно, почти отстранённо.
***
Марина провела пальцем по кромке гранёного стакана. Когда-то, в самом начале их семейной жизни, она купила набор красивых бокалов. Виктор разбил их через неделю, когда напился с друзьями, празднуя повышение. Осколки впились ей в ступни, когда она вышла ночью на кухню. С тех пор в доме были только гранёные стаканы — "практичные", как говорил Виктор.
Их кухня, девять квадратных метров с выцветшими обоями в мелкий цветочек, была свидетелем всей их семейной истории. Здесь они мечтали о будущем, когда только въехали в эту квартиру — маленькую однушку на окраине, доставшуюся Виктору от бабушки. Здесь они праздновали его первое серьёзное повышение на заводе. Здесь же он впервые поднял на неё руку, после того как она сказала, что беременна.
— Ты не отнимешь у меня эту квартиру, — процедил Виктор, нависая над ней. От него пахло перегаром и дешёвым одеколоном. — Я не для того горбатился на заводе пятнадцать лет, чтобы какая-то...
— Не договаривай, — тихо произнесла Марина. — Не надо. Я уйду.
Она встала, отодвинув стул. Виктор удивлённо моргнул — он ожидал скандала, слёз, истерики. Чего угодно, но не этого спокойствия.
— Вот и правильно, — он неуверенно хмыкнул. — Собирай свои шмотки и вали к своей мамочке.
— У меня нет мамы, Витя. Она умерла три года назад. Ты даже на похороны не поехал, сказал, что у тебя важное совещание.
Виктор поморщился. Он смутно помнил тот эпизод. Кажется, он действительно не поехал, но вовсе не из-за совещания. Просто не хотел тратить выходные на поездку в другой город.
— Неважно. Ты поняла, о чём я. Уходи.
Марина молча прошла в коридор. Виктор последовал за ней, наблюдая, как она методично собирает вещи. Её движения были точными, выверенными, словно она репетировала это много раз.
— Ты даже не будешь спорить? — он почувствовал странное разочарование.
— А смысл? — она сложила в сумку несколько блузок. — Ты всё решил.
— Да, я решил! — он снова почувствовал прилив злости. — Это моя квартира! Моя техника! Всё здесь моё!
— Конечно, — она кивнула, застёгивая сумку. — Всё твоё. Как и всегда было.
Виктор вдруг вспомнил их первую встречу. Институтская столовая, она сидела с подружками, смеялась так заразительно, что он не мог оторвать взгляд. Потом общежитие, куда он приходил к ней, действительно стесняясь дырки на свитере. Она штопала его одежду, готовила на крошечной общей кухне, помогала с курсовыми.
— Помнишь, как мы познакомились? — неожиданно спросил он.
— В столовой, — она даже не подняла глаз, продолжая собираться. — Ты пролил на меня компот и очень неуклюже извинялся.
— А потом проводил до общежития...
— И пригласил в кино на "Титаник", — она наконец посмотрела на него. — Я плакала, а ты обнимал меня за плечи. Мне казалось, что это самый счастливый день в моей жизни.
Виктор отвёл взгляд. Что-то неприятно кольнуло в груди.
— Ты сама виновата, — буркнул он. — Вечно ноешь, вечно недовольна...
— Я не ною, Витя. Уже давно не ною, — она застегнула вторую сумку. — Знаешь, что самое смешное? Я даже не удивлена. Я ждала этого. Каждый раз, когда ты приходил пьяный и кричал, что я тебе всю жизнь испортила. Каждый раз, когда ты говорил, что мог бы найти кого-то получше, помоложе. Я просто ждала.
— И дождалась, — он попытался усмехнуться, но вышло криво.
— Да, дождалась, — она подняла сумки. — Не провожай.
— Стой, — он вдруг схватил её за руку. — А как же... ну, все эти годы? Неужели всё было зря?
Марина посмотрела на его руку, сжимающую её запястье. Там, под рукавом блузки, был шрам — след от ожога. Три года назад Виктор в ярости толкнул её на плиту. Она упала рукой на раскалённую конфорку. Он потом извинялся, плакал, клялся, что это в последний раз.
— Не всё было зря, Витя. Были и хорошие моменты, — она мягко высвободила руку. — Помнишь, как мы ездили на море? Ты учил меня плавать, а я боялась отпустить твою руку.
Он помнил. Это был их единственный совместный отпуск, десять лет назад. Потом всегда находились причины не ехать: то денег не хватало, то его не отпускали с работы, то она не могла взять отпуск в своей парикмахерской.
— Марин, может... — он сам не знал, что хочет сказать.
— Прощай, Витя, — она открыла дверь. — Желаю тебе счастья с твоей квартирой и техникой.
Дверь закрылась. Виктор остался один в прихожей. Он медленно прошёл на кухню, достал из холодильника бутылку водки. Налил полный стакан, выпил залпом. Горло обожгло, но легче не стало.
Он обвёл взглядом кухню. Вот она, его крепость. Его собственность. Всё, как он хотел. Так почему же так паршиво на душе?
Телефон звякнул сообщением. Виктор нехотя взглянул на экран. Это была Светка из бухгалтерии, с которой у него закрутился роман два месяца назад. Молодая, весёлая, без претензий. Именно из-за неё он решил наконец избавиться от опостылевшей жены.
"Привет, котик! Как дела с твоей благоверной? Уже выставил её? Я соскучилась! Целую!"
Виктор поморщился и отложил телефон. Почему-то сейчас эти сюсюканья раздражали.
Он налил ещё стакан, но пить не стал. Вместо этого подошёл к окну. Во дворе он увидел знакомую фигуру — Марина медленно шла к остановке, неся две тяжёлые сумки. Тринадцать лет их жизни уместились в две сумки.
Виктор отвернулся от окна и вдруг заметил на холодильнике магнит — дешёвый сувенир с моря, который они купили в том отпуске. "На память о счастливых днях" — гласила надпись на выцветшей ракушке.
Он снял магнит, повертел в руках. Под ним обнаружилась старая фотография — они с Мариной, молодые, счастливые, обнимаются на фоне моря. У неё длинные волосы развеваются на ветру, у него дурацкая соломенная шляпа, которую она купила ему, чтобы не напекло голову.
Виктор провёл пальцем по фотографии. Что случилось с тем парнем в шляпе? Когда он превратился в злобного мужика, выгоняющего жену из дома?
Он взял телефон, набрал сообщение Светке: "Извини, ничего не выйдет. Не пиши мне больше."
Потом схватил ключи и выбежал из квартиры.
***
Марина стояла на остановке, когда услышала за спиной тяжёлое дыхание. Она обернулась и увидела Виктора — растрёпанного, запыхавшегося.
— Что ты...
— Подожди, — он пытался отдышаться. — Я... я не это хотел сказать.
— А что ты хотел сказать? — она смотрела на него без выражения.
— Я... — он замялся, не зная, как выразить то, что чувствовал. — Я не хочу, чтобы ты уходила.
— Почему?
Простой вопрос поставил его в тупик. Действительно, почему? Потому что ему стало одиноко в пустой квартире? Потому что он вспомнил, как когда-то любил её? Или потому что просто испугался перемен?
— Потому что... — он сглотнул. — Потому что без тебя всё это не имеет смысла. Ни квартира, ни техника. Ничего.
Марина молчала, изучая его лицо. Виктор видел в её глазах усталость, недоверие и что-то ещё, чего он не мог разгадать.
— Знаешь, что я поняла, когда собирала вещи? — наконец произнесла она. — Что у меня почти ничего нет. Ничего своего. Всё наше общее почему-то оказалось твоим. Даже воспоминания ты присвоил себе.
— Я был неправ, — он сделал шаг к ней. — Марин, я...
— Нет, Витя, — она покачала головой. — Ты был прав. Это действительно твоя квартира. Твоя техника. Твоя жизнь. А я хочу наконец найти свою.
Она подняла руку, останавливая приближающийся автобус.
— Марина, пожалуйста...
— Прощай, Витя, — она подняла сумки. — Я желаю тебе счастья. Правда желаю.
Двери автобуса открылись. Марина шагнула внутрь, не оглядываясь. Виктор стоял на остановке, глядя, как автобус увозит его жену — бывшую жену — всё дальше и дальше.
В кармане он нащупал магнит с ракушкой. "На память о счастливых днях". Только сейчас он понял, что счастливые дни остались в прошлом, и никакая квартира, никакая техника не вернёт их обратно.
Автобус скрылся за поворотом. Виктор медленно побрёл домой — в свою квартиру, к своей технике, к своей пустой жизни, которую он так отчаянно защищал и которая теперь не стоила ровным счётом ничего.