Каждый месяц мне звонит кто-нибудь из родственников и сообщает, что у моего отца проблемы.
Когда звонок раздался в очередной вторник, я даже не удивилась.
— Да, тетя Света, — устало ответила я, прижимая телефон плечом и продолжая печатать рабочее письмо.
— Лиза, плохие новости, — ее голос дрожал так искренне, что я даже остановилась. — У папы обнаружили рак. Четвертая стадия. Врачи говорят, без операции осталось месяца два, не больше.
Сердце пропустило удар. Что-то внутри съежилось от странной смеси вины, страха и злости.
— Но есть надежда, — продолжала тетя. — В частной клинике берутся сделать операцию. Правда, стоит это... — она помедлила, — триста тысяч.
Я молчала.
— Все родственники скидываются, кто сколько может, — в ее голосе появились просительные нотки. — Мы понимаем, что ты... в обиде на него. Но это же отец. Родная кровь.
Через час я перевела 120 тысяч — почти все свои сбережения. Мне понадобилось несколько минут, чтобы нажать кнопку «Отправить». Рука застыла над экраном, а в голове крутилось одно и то же:
«Почему я опять это делаю?»
Сестра позвонила вечером.
— Ты молодец, что помогла, — сказала Марина. — Я тоже перевела, правда, только тридцать тысяч. Сама понимаешь, дети, ипотека...
— Понимаю, — ответила я.
Мне хотелось спросить, почему мои деньги всегда важнее, чем ее. Почему у меня нет права на "дети, ипотека", даже если детей пока нет. Но я промолчала. Как всегда.
***
Через три недели тетя Света написала в семейный чат:
«Хорошие новости! Папе стало намного лучше после первых процедур! Врачи говорят, что есть значительные улучшения!»
Все писали: «Слава богу!», «Какое счастье!», «Я так и знала, что он сильный!»
А через месяц я случайно встретила отца в торговом центре. Он выглядел... здоровым. Слишком здоровым для человека с четвертой стадией рака. Он покупал дорогие часы с молодой женщиной, которая висела у него на руке.
— Папа? — я подошла, не веря своим глазам.
Он вздрогнул, повернувшись.
— Лиза! Ты что тут делаешь?
— Живу в этом городе. Как и ты. Как твое здоровье?
Он замялся, бросил нервный взгляд на спутницу.
— Намного лучше. Эти новые методы лечения...
— А где ты лечишься? В какой клинике?
— Это... слушай, давай не здесь, — он явно нервничал.
— Хорошо. Тогда покажи медицинскую карту. Я хочу сама поговорить с врачами.
— Зачем это? — его лицо стало жестким. — Ты мне не веришь?
***
Когда на следующий день я пришла в районную поликлинику и попросила показать карту отца (мы все еще были прописаны вместе), усталая медсестра не стала задавать вопросов.
«Хроническая гастрит.
Гипертония 1 степени».
Никакого рака.
Я сидела на скамейке у поликлиники, сжимая распечатку в руках, и чувствовала, как внутри что-то окончательно ломается.
А потом я пошла в банк.
***
— Что ты хочешь этим сказать? — отец стоял в прихожей моей квартиры, куда пришел после моего звонка. Его лицо побагровело от гнева, когда я показала ему выписку из банка.
Я молча показала пальцем на строчки переводов. Сначала его пенсия поступала на счет, а затем крупные суммы уходили на карту некой Аллы Викторовны.
— Ты что, следишь за мной?! Копаешься в моих счетах?! — его голос сорвался на крик.
— Я просто хотела узнать, в какой клинике тебя спасают от несуществующего рака, — мой голос звучал странно спокойно. — И на что ушли мои сто двадцать тысяч. И еще сотни тысяч за прошлые годы. На несуществующие операции? На мифические лекарства?
— Ты не понимаешь...
— Объясни.
— Алла... она помогает мне, ухаживает. Ей тоже нужны деньги.
— Значит, деньги, которые я отдала на твое лечение, ты подарил своей любовнице?
Он вдруг сдулся, плечи опустились.
— Ты всегда была такой правильной, — пробормотал он. — Ты думаешь, мне не стыдно? Думаешь, я не хотел бы содержать свою женщину сам? Но с моей пенсией...
— Тебе не стыдно, — перебила я. — Если бы было стыдно, ты бы не делал это снова и снова. Притворяться умирающим, выманивать деньги у собственных детей... Это патология, папа.
***
Когда я позвонила сестре и рассказала всё, ее реакция меня ошеломила.
— И что ты теперь хочешь? — в ее голосе звучал упрек. — Чтобы все узнали, какой он никчемный отец? Чтобы вся семья обсуждала наш позор?
— Марина, он нас обманывал! Годами! Выманивал деньги на несуществующие болезни!
— Я знаю, — тихо сказала она.
— Что? — я почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Ты думаешь, я не догадывалась? — в ее голосе появилась усталость. — Но это же папа. Он всегда был таким. Помнишь, как в детстве он обещал нам поездки на море, а потом пропивал деньги? Мы уже тогда знали, что он врет.
— И поэтому ты молча позволяла ему обманывать меня? Забирать мои деньги?
— Лиза, — она вздохнула, — ты сама всегда спешила откупиться от него. От чувства вины, от обязанностей. Тебе было проще отдать деньги, чем действительно помогать ему или разбираться в ситуации. Ты откупалась от своего стыда, а не помогала ему.
Эти слова ударили больнее, чем весь обман отца.
***
Вечером позвонила тетя Света.
— Как ты могла устроить такой скандал? — начала она без приветствия. — Отец в таком состоянии, а ты...
— В каком состоянии, тетя? — перебила я. — В состоянии человека, который обманывает своих детей?
— Он болен! — упрямо повторила она.
— Да. Только не раком, а патологической ложью. И, похоже, вы все больны тем же.
— Лиза! Как ты можешь так говорить о семье? Мы все скидываемся на его операцию, потому что мы — семья!
— Нет, тетя. Вы все делаете вид, что верите в его ложь, потому что так проще, чем признать правду. А правда в том, что он алкоголик, который манипулирует своими детьми.
В трубке повисла тишина.
— Я хочу, чтобы он вернул мои деньги, — твердо сказала я. — Все деньги, которые я отдала за последние годы. И если этого не произойдет, я подам заявление в полицию.
***
После этого разговора наступила тишина. Никто не звонил, не писал. Даже в семейном чате, где обычно кипела жизнь, не появлялось новых сообщений.
Через неделю раздался звонок в дверь. На пороге стоял отец. Постаревший, с опущенными плечами. В руках у него была потрепанная сумка.
— Я принес, — сказал он, не глядя мне в глаза. — Не все, но почти. Остальное отдам с пенсии.
Он протянул мне сумку. Внутри были деньги — пачки купюр, перетянутые резинками.
— Откуда это? — спросила я.
— Продал часы. И кое-что еще, — он по-прежнему не смотрел на меня. — Алла ушла.
Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, явно ожидая, что я приглашу его войти. Предложу чай. Пожалею.
— Спасибо, — сказала я, забирая сумку. — Остальное можешь перевести на карту.
И закрыла дверь.
Я прислонилась к стене и медленно сползла на пол, сжимая в руках сумку с деньгами. Они не вернут мне годы тревоги. Не заполнят пустоту там, где должна была быть настоящая семья. Не исправят того, что мой отец — патологический лжец, а моя сестра и тетя — его соучастницы.
Но это первый шаг к тому, чтобы перестать откупаться от своего стыда и начать жить без постоянного чувства вины.
Читайте также: