В детстве Джош Холланд думал, что его семья начинается и заканчивается на границе штата Колорадо. Бабушка, мама, семейные праздники — всё было в Америке, всё было на английском, и всё было... как-то обрезано, без корней.
Он знал: у мамы есть прошлое, о котором не говорят. Где-то в далёкой стране, откуда она уехала ещё студенткой. Где говорят на другом языке, едят странную еду и пьют чай, как будто это национальный спорт.
Только в 24 года Джош наконец собрался с духом — и деньгами — и поехал в Россию. Впервые. Сам. К бабушке, которую никогда не видел.
Молчаливое детство
Мама Джоша — Мария — родилась и выросла в Ярославле. В 90-е, когда всё рушилось и собиралось заново, она получила грант на учёбу в США и уехала. Вначале — временно. Потом — надолго. А потом — навсегда.
На втором курсе она встретила будущего мужа — классического американца с сильными убеждениями и контролем в глазах. Он не запрещал ей быть русской — он просто делал вид, что этой части её не существует.
Сыну не читали сказки про Емелю и царей. На Новый год дарили носки, а не мандарины. Вместо вареников были фишстики.
О бабушке в Ярославле не говорили.
— Я спрашивал, есть ли у меня ещё семья. Мама говорила: «Когда-нибудь расскажу». Только это «когда-нибудь» наступило спустя 24 года, — говорит Джош.
Обида длиною в жизнь
Мария действительно не общалась с матерью. Та не простила ей отъезд.
«Ты бросаешь всё ради Америки? Тебя там никто не ждёт!» — сказала она, когда Мария впервые сказала, что едет учиться в США.
А когда дочь вышла замуж и осталась — просто перестала брать трубку.
Джош слышал про бабушку только краем уха. Знал, что она жива. Что живёт в том самом Ярославле. Что у неё есть дача и старый самовар. И что однажды она прислала ему письмо на день рождения, написанное от руки. Он тогда ничего не понял. Письмо убрали в ящик.
— Это было что-то важное. Я почувствовал, даже не зная, о чём в нём шла речь. И тогда впервые захотел узнать, кто она.
Как парень из Денвера решился на Россию
Всё началось с накоплений. Джош подрабатывал санитаром в больнице, мыл посуду в кафе, репетиторствовал. Его друзья ехали в Мексику, на Бали, в Европу — а он откладывал.
— Мне говорили: ты сумасшедший, кому нужна эта Россия? Я не мог объяснить. Просто чувствовал, что должен туда попасть.
Летом 2025-го он купил билеты: Денвер — Нью-Йорк — Стамбул — Москва. Дальше — поезд до Ярославля. Сам. Без переводчика, без родни, без гида из TikTok.
С собой — рюкзак, чемодан и письмо, которое он нашёл в ящике у матери. То самое, написанное бабушкой.
Адрес внизу был всё ещё читаем.
Первая встреча: «Ты на него похожа»
Когда он стоял на пороге ярославской пятиэтажки, сердце колотилось как после марафона. Дом старый, подъезд пах варёной капустой и прошлым.
На звонок открыла женщина лет семидесяти, в фартуке и с глазами, которые будто сразу всё поняли.
— Ты... Джош?
Он кивнул.
Она не сказала «проходи». Она просто обняла. Долго. Без слов.
— Ты на неё похож. Только глаза твои — мои.
Вот и встретились. Через океан, годы молчания и горечь.
Как выглядит Россия, которую тебе запрещали
Ярославль. Лето. Белые ночи, треск ласточек, запах асфальта после дождя и дом, где даже розетки выглядят как из другого века.
Бабушка поселила его у себя. Дала тапки, отдельную чашку, заставила есть суп даже в 30-градусную жару.
— Я приехал как турист, а оказался в семейной хронике. Меня встречали соседи, звали в баню, спрашивали: «Это внук, да?». Мне казалось, что я вошёл в какой-то сериал, который шёл всё это время без меня.
Язык сердца и чайника
Русский он не знал. Но к концу второй недели уже различал:
«ещё» — значит добавят еды,
«ой» — что-то случилось,
«ой-ой-ой» — что-то очень случилось.
Он записывал слова в блокнот:
медведь, нож, тарелка, бабушка, дедушка, чай, ещё, пельмени.
Бабушка учила как могла. Иногда жестикулировала, иногда включала мультики. Один раз — даже сказала: «Будешь жить тут, выучу тебя по-быстрому». Он не знал, шутка ли это.
Москва, Питер, Ростов — путешествие по стране, где люди смотрят в глаза
Бабушка настояла: раз приехал — покажем тебе Россию. Взяла билеты, собрала сумку, накормила бутербродами и отправила его сначала в Москву, потом — в Питер, а оттуда — в Ростов Великий.
В Москве его поразила архитектура — монументальная, как будто здание может вызвать совесть.
В Питере — метро:
«В Америке я путаюсь в автобусах. А здесь — сам читал схему, покупал жетоны и чувствовал себя героем “Индианы Джонса” в мраморных залах».
А в Ростове — время.
«Кажется, здесь часы идут медленнее. Всё старинное, живое. А главное — люди. Открытые, неформальные. Не потому что обязаны, а потому что хотят быть с тобой рядом».
Еда, которую ешь как признание в любви
Сырники — первое откровение. Он сказал бабушке, что это лучше, чем чизкейк. Она обиделась, потом рассмеялась.
Пельмени — второе. Особенно когда он лепил их сам.
Суп с фрикадельками, шницель по-домашнему, компот с крыжовником, салат «Оливье» — всё записывал в блокнот как священные реликвии.
Порции, правда, были ловушкой.
— Я ел первое, думал — всё. Потом выносили второе. Потом компот. Потом пирожок. Потом «вот ещё, внучек». В какой-то момент я перестал сопротивляться.
Россия оказалась не такой, как на экране
Никто не был агрессивен. Никто не смеялся, что он не говорит по-русски. В метро ему помогли разобраться. В кафе — объяснили меню. На улице — указали дорогу.
«Мне казалось, я еду в страну, где все суровые. А приехал в страну, где все просто не тратят лишних слов. Зато тратят тепло».
Финал не финал
В день отъезда бабушка приготовила его любимый обед. Вручила банку варенья. Написала рецепт борща на салфетке.
— Приезжай ещё, — сказала. — Дом тебя всегда ждёт.
Джош кивнул. И знал — обязательно приедет.
А вы бы простили свою дочь за то, что уехала навсегда?
Пишите в комментариях.
Подписывайтесь — и вы первыми узнаете, куда Джош поедет в следующий раз.
И не забудьте лайкнуть, если знаете вкус настоящих сырников!