Есть у меня привычка в чужие окна заглядывать. Безобидная, на мой взгляд, привычка, но в обществе она порицается!
А что тут такого? Да сейчас, даже если в окно заглянешь, ничего не увидишь. Шторы, жалюзи… Ничего не видно!
Другое дело – огороды и приусадебные участки.
Я, когда попадаю в пространство частных землевладений, всегда за забор загляну. Если, конечно, он, забор, это позволяет. А то ведь нынче такие крепостные стены стоят на участках – муха не пролетит, не то, что взгляд чужой…
И я понимаю хозяев. Нефиг смотреть. А вдруг взгляд завистливый и недобрый? Сглазить может…
А зачем я в окна да за заборы заглядываю? Я своё воображение услаждаю! Пытаюсь представить, какие люди живут в этом доме, в этой квартире… и всё такое…
Фантазия у меня … границ не имеет!
Вот, например, иду я, иду по славному городу Гдову и вижу….
Вот такую инсталляцию вижу!
И не просто вижу, но и слышу, как эта самая инсталляция вопияет самым натуральным нечеловеческим голосом.
Странное существо в чёрном плаще и с маской вместо лица, этакий огородный Ghostface, вцепившись в руль странного транспортного средства, орёт. Орёт истошно, как, собственно, и полагается орать данному персонажу.
Но я удивилась. Чтобы в старинном русском городе Гдове? Какой-то неблагонадёжный Ghostface? Да ещё такие… странные слова?
- А-а-а-а-а, люди, львы, орлы и куропатки! Очнитесь! Сбросьте оковы сна и безмятежности! Бежать, бежать надо! Бежать отсюда, бежать туда! Пока не поздно!
Я осмотрелась по сторонам. Сонный Гдов пребывал в покое и умиротворении. Улица была пуста. Ни людей, ни львов, ни, прости, Господи, орлов с куропатками.
И, тем не менее, странное существо продолжало орать, обращаясь к невидимому миру собеседнику.
- Вы взгляните на эту жизнь: наглость и праздность сильных, невежество и скотоподобие слабых, кругом бедность невозможная, теснота, вырождение, пьянство, лицемерие, вранье... Между тем во всех домах и на улицах тишина, спокойствие; из пятидесяти тысяч живущих в городе ни одного, который бы вскрикнул, громко возмутился. Мы видим тех, которые ходят на рынок за провизией, днем едят, ночью спят, которые говорят свою чепуху, женятся, старятся, благодушно тащат на кладбище своих покойников, но мы не видим и не слышим тех, которые страдают, и то, что страшно в жизни, происходит где-то за кулисами. Всё тихо, спокойно, и протестует одна только немая статистика: столько-то с ума сошло, столько-то ведер выпито, столько-то детей погибло от недоедания... И такой порядок, очевидно, нужен; очевидно, счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут свое бремя молча, и без этого молчания счастье было бы невозможно. Это общий гипноз.
На словах об общем гипнозе я отчаянно завертела головой, пытаясь таки, увидеть того, к кому огородный Гоуст обращает патетические речи.
И о чудо, напротив, через дорогу я увидела маленький аккуратный домик песочного цвета. У стены домика на аккуратном зелёном газоне покойно возвышалась голова великого русского композитора Петра Ильича Чайковского.
Взгляд Чайковского был невозмутим и строг. Он внимательно слушал огородного Гоуста и молчал. Но молчание длилось недолго.
Пётр Ильич решил вступить в дискуссию с огородным Гоустом, психопатом и паникёром.
- Это правда. Надо прямо говорить, жизнь у нас дурацкая... – задумчиво промолвил Пётр Ильич.
- На боль я отвечаю криком и слезами! На подлость — негодованием! На мерзость — отвращением! По-моему, это, собственно, и называется жизнью, – заносчиво проорал Гоуст.
Петр Ильич усмехнулся. Про себя усмехнулся. Никто кроме меня, конечно, этой усмешки не видел.
- Для того, чтобы ощущать в себе счастье без перерыва, даже в минуты скорби и печали, нужно уметь довольствоваться настоящим и радоваться сознанию, что могло бы быть и хуже.
Петр Ильич ещё подумал немного и добавил:
- А хорошая сегодня погода… Не жарко…
- В такую погоду хорошо повеситься! - заорал Гоуст, дико захохотав. Чёрный плащ его затрясся мелкой и противной дрожью.
- Страдания ведут человека к совершенству, – нравоучительно заметил великий русский композитор.
- Какие ещё страдания? Болезнь моя только в том, что за двадцать лет я нашёл во всём городе только одного умного человека, да и тот сумасшедший!
- Не стоит мешать людям сходить с ума.
Гоуст ещё судорожней вцепился в странный руль странного транспортного средства и заголосил.
- Видеть и слышать, как лгут… И тебя же называют дураком за то, что ты терпишь эту ложь; сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных, свободных людей, и самому лгать, улыбаться, и все это из-за куска хлеба, из-за теплого угла, из-за какого-нибудь чинишка, которому грош цена, – нет, больше жить так невозможно! Невозможно! Я так устал! Я так страдаю!
Гоуст отчаянно задёргался, теперь уже пытаясь отцепиться от руля странного транспортного средства. Но ему не удалось это сделать. В бессильной ярости огородный Гоуст уставился на великого русского композитора немигающим взглядом отсутствующих глаз, и громким шёпотом прошипел.
- Сотни верст пустынной, однообразной, выгоревшей степи не могут нагнать такого уныния, как один человек, когда он сидит, говорит и неизвестно, когда он уйдет!!!
Великий русский композитор Пётр Ильич Чайковский замер и незаметно оглянулся по сторонам.
Улица продолжала быть пустынной и сонной.
Пётр Ильич откашлялся и нарочито громко, с нарочитым выражением произнес:
- В человеке должно всё быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли!
Гоуст захохотал еще сильней, и чёрный плащ его намотался на руль странного транспортного средства.
Отдышавшись, Гоуст сказал:
- Какие дикие нравы, какие лица! Что за бестолковые ночи, какие неинтересные незаметные дни! Неистовая игра в карты, обжорство, пьянство, постоянные разговоры всё об одном. Ненужные дела и разговоры всё об одном отхватывают на свою долю лучшую часть времени, лучшие силы, и в конце концов остается какая-то куцая, бескрылая жизнь, какая-то чепуха, и уйти и бежать нельзя, точно сидишь в сумасшедшем доме или в арестантских ротах!
- Нельзя требовать от грязи, чтобы она не была грязью.
- Всякому безобразию есть своё приличие! – Гоуст не мог успокоиться, хотя было заметно, что его патетический накал стал спадать.
- Успокойтесь, друг мой, успокойтесь, - голова Чайковского сочувственно прикрыла глаза. - Человечество идет вперед, совершенствуя свои силы. Всё, что недосягаемо для него теперь, когда-нибудь станет близким, понятным, только вот надо работать, помогать всеми силами тем, кто ищет истину.
- Ой, да ладно, - Гоуст бесцеремонно прервал великого русского композитора, продолжая, однако, трепыхаться на ветру. – Знаем, знаем. Мы будем жить. Проживем длинный, длинный ряд дней, долгих вечеров; будем терпеливо сносить испытания, какие пошлет нам судьба; будем трудиться для других и теперь, и в старости, не зная покоя, а когда наступит наш час, мы покорно умрем, и там за гробом мы скажем, что мы страдали, что мы плакали, что нам было горько, и бог сжалится над нами, мы увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся и на теперешние наши несчастья оглянемся с умилением, с улыбкой - и отдохнем… отдохнем…отдохнем…
Гауст окончательно поник головой и затих, бессильно опустив руки.
Великий русский композитор Пётр Ильич Чайковский с состраданием смотрел на своего соседа и, успокаивая бедолагу, подхватил его невнятную уже речь:
- Мы увидим всё небо в алмазах, мы увидим, как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собою весь мир, и наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как ласка. Я верую, верую...
Шёпот двух спорщиков затих окончательно.
Стало заметно темнеть. Из лесу доносилось кукуканье кукушки и голосовые вздрагивания утомленного, вероятно, молодого соловья.
Я очнулась и побрела по улице старинного русского города Гдова.
Во избежание недоразумений и претензий, автор уведомляет господ читателей, что фотография дома с Ghostface была сделана в Гдове, фотография дома с бюстом Чайковского в д. Озера.
Диалог между персонажами случился только благодаря фантазии автора и великолепным цитатам из бессмертных произведений великого русского писателя Антона Павловича Чехова.
Цитаты выделены курсивом исключительно для удобства господ читателей и во избежание … всего.