Тьма в избе была густая, словно деготь, и только трепетный свет лампадки отбрасывал зыбкие тени на стены.
Алиса стояла на пороге, сжимая в пальцах краешек платка — вышитый бабушкой оберег, уже пожелтевший от времени.
— Войди, касатка , — проскрипел голос из темноты.
Старуха сидела в углу, её глаза, мутные, как подёрнутые льдом озёра, будто видели сквозь плоть — прямиком в душу.
— Ты пришла за правдой? А она, милая, обжигает.
Алиса молча кивнула. В горле стоял ком, но слёз не было — они высохли давно, ещё после Данилы.
После Марка. После всех, кого она не смела любить .
— Покажи ладонь.
Холодные костлявые пальцы впились в её кожу, будто корни старого дерева.
— Ох, дитятко… — старуха ахнула и резко отдернула руку, будто обожглась.
— На тебе печать. Венец безбрачия. Не ты проклята — твоя любовь.
Алиса сжала кулаки.
— Как снять?
Старуха медленно покачала головой, и в свете лампадки её морщины казались трещинами на древней фреске.
— Смертью.
— Чьей?
— Той, что уже умерла.
Той ночью Алиса шла через лес, и ветер шептал в кронах его имя. Данила.
Она знала, где его искать.
На опушке, где когда-то они клялись друг другу в вечности, стоял он — бледный, как лунный свет, прозрачный, как утренний туман. Его глаза были полны тоски, но губы тронула улыбка.
— Я ждал тебя.
Алиса протянула руку — и пальцы прошли сквозь него , словно сквозь дым.
— Прости… — прошептала она.
— Я не знала, что любовь моя — тюрьма.
Он наклонился, и его голос прозвучал у самого сердца , будто эхо из-под земли:
— Освободи нас обоих.
Земля пахла прелыми листьями и воспоминаниями.
Алиса лежала на мху, лицом к небу, будто смотрела в ту сторону, куда уходят души.
Губы её были приоткрыты, словно она застыла на середине слова — может, его имени, может, молитвы.
Ветер шевелил подол её платья, уже нечувствительный к холоду. В раскрытой ладони — смятый оберег , тот самый, что когда-то вышивала бабка.
Нити порвались, узор распался.
Деревенские нашли её случайно. «Сердце»,— пробормотал фельдшер, отводя взгляд.
Но старухи у креста качали головами: «Не сердце, а срок.
Венец-то её наконец снялся…»
Над лесом кружили вороны.
А в избе Алисы на столе остался недописанный листок:
«Я наконец не боюсь любить».
Эпилог.
Через год на кладбище, где лежала Алиса, выросла одинокая калина — алая, как девичьи губы. Говорили, что в полночь под ней можно услышать два шёпота — мужской и женский, сплетённые в один.
Но это, конечно, всего лишь сказки .