Таверна «Последняя рыбацкая» к девяти вечера гудела, как растревоженный рой шершней в жестяной банке. Тускловатые плафоны под закопчённым потолком и неоновая вывеска «ПИВО ХОЛОДНОЕ» едва пробивали плотную завесу сигаретного дыма. Воздух – густой, липкий замес из перегара, жареной воблы, лука, солёных огурцов, пота, дешёвого одеколона «Шипр» и вездесущего запаха мазута. Музыка – вернее, то, что пыталось ею быть – ревела из старенькой магнитолы Ореанда-203 на барной стойке: что-то про «на теплоходе музыка играет...», заглушаемое гвалтом голосов, лязгом кружек и грохотом падающих стульев.
Внутри были столы, покрытые липкой клеёнкой в мелкий цветочек. Они ломились под тяжестью кружек с мутноватым пенным пивом (в народе – «болотная жижа», но пили исправно и без последствий), гранёных стаканов с водкой, эмалированных мисок с солёными огурцами, луком и главной закуской – хрустящей, золотисто-коричневой жареной воблой с молоденькой запечёной картошкой. Хруст рыбных косточек под сапогами был завсегдатаем в «Последней рыбацкой», обосновавшись здесь наравне с постоянной клиентурой.
У стойки, опираясь острыми локтями на столешницу, отполированную тысячами рукавов, стоял Николай Петрович, он же Колян-Рыба. Лицо – кирпично-красное, с паутиной лопнувших капилляров на носу и щеках, глаза – узкие щёлочки от солёного ветра и пожизненной дружбы с градусом. Он энергично стучал тяжёлой кружкой по стойке, расплёскивая пиво.
– ...и говорю я ему, Серёга, ты чо, сдурел?! – ревел Колян, перекрывая гам. – Три ящика сейнера! Три! В сетях! Буквально плескались! А он мне, понимаешь: "Мол, норму вывез". Норму, блин! Да я в молодости, после трёх таких ящиков, ещё на каруселях с девчатами катался! Одной рукой!
Рядом, методично, как хирург, разделывая воблу, сидел дед Матвей. Его седая борода колыхалась в такт жевательным движениям. Узловатые, в тёмных пятнах руки ловко отделяли мясо от позвоночника. Он запил ломоть ершом из гранёного стакана – точным, малым глотком знатока.
– Молодость... – хрипло процедил дед, сплёвывая кость на и без того усыпанный пол. – В твоей молодости, Колян, и рыба была крупнее, и сети крепче. Помнишь, у Стриженого мыря? Сардины – так косяком! Селёдка – так тазиками! А нынче? – Он махнул костью в сторону общего гама. – Сплошь мелочь пузатая да браконьеры ночные. Как саранча. Всё море до дна вычерпали. Чисто черви в банке.
– Дед, ну чего ты заладил, как пономарь на похоронах! – вклинился молодой парень в засаленной телогрейке, Васька. Глаза блестели от пива и азарта, на губах – остатки белой пены. – Техника, дед! Ты про технику слышал? Эхолоты – бум-бум, и ты уже видишь, где косяк сидит! Тралы – шурум-шурум, и полный трюм! Раньше на удачу рыбачили, на авось, а теперь – наука, блин! Вот вчера, я на своем новом "Вихре" – за смену полторы нормы! Полторы! Капитану аж глаза на лоб полезли, думал, счётчик сломался!
– Нау-ка! – передразнил Колян, фыркая. – Пока ты на своей "науке" кнопки давишь, сеть порвётся – ищи ветра в поле! Руки, Вась, руки надо иметь! Чутье! А не в компютер тыкать! Рыба – она дух чувствует! Вот как дед говорит!
– Дух?! – Васька засмеялся, пиво потекло по подбородку. – Дух воняет, Колян! Перегаром твоим! Рыбе противно! Оттого и не ловится!
Общий хохот. Кто-то хлопнул Васю по плечу. Колян покраснел сильнее, но тоже ухмыльнулся, доставая пачку «Беломора»:
– Ладно, ладно, умник... Закуривай, раз такой прозорливый. Дед, держи огоньку!
В углу, у выцветшей фотографии какого-то сейнера времён застоя, гармонист Мишка, уже изрядно "под мухой", пытался взять сложный пассаж. Получалось криво, но зато весело и с душой. Подпевали хором, кто в лес, кто по дрова:
"А я ми-и-и-лого узна-а-а-ю по походке-е-е-е!.. Ой, да по кепке кожа-а-а-ной!"
– Мишка, давай "У Чёрного моря"! – орал кто-то с дальнего стола.
– "Левый берег Дона"! – перебивал другой.
– Да заткнитесь вы! – гаркнула сквозь дым и гам сама хозяйка, тётя Глаша. Она несла, как орудия возмездия, по ведру пива в каждой руке. Монументальная, в цветастом халате, лицо – как выветренный булыжник, голос – как сирена ледокола. – Мишка играет, что душа просит! Не нравится – марш в «Океан»! Там у них караоке ваше, с телевизором! А здесь – ешь, пей, болтай да слушай!
Смех, свист. Мишка, подмигнув тёте Глаше, залихватски рванул «Барыню». Половина зала пустилась в пляс, сдвигая столы, роняя кружки. Кто-то здоровенный в бушлате, изображая "присядку", грохнулся на пол, поднялся под оглушительное улюлюканье и аплодисменты, отряхиваясь и кланяясь, как заправский клоун. Запахло разлитым пивом, прелыми портянками и безудержным весельем.
Колян, наблюдая за пляской и ухмыляясь пьяному акробату, вдруг нахмурился. Веселье как-то резко схлынуло с его лица. Он отставил кружку.
– Вась... а ведь дед прав, чёрт его подери... – сказал он неожиданно тихо, но так, что Васька услышал сквозь гам. – Рыбы меньше. На глазах меньше. Помню, лет двадцать назад... выходишь на рейд утром – аж вода кипит от сардины! Серебро! А теперь?.. – Он махнул рукой в сторону окна, за которым темнела холодная вода бухты. – Как в кармане после получки да трёх дней кутежа в «Причале».
Васька, уже изрядно поддатый, махнул рукой, чуть не сбив стакан с соседнего стола:
– Да ну тебя, Колян! Наговорили тут, как бабы на лавочке! Цикл! Природный цикл! Вот шторм пройдет, ветер сменится – и навалит! Море – оно ого-го какое большое! Не вычерпать! Как баба добрая – всё стерпит, всё простит!
– Большое-то большое... – вздохнул дед Матвей, ковыряя косточкой в зубах. – Да неглупое оно. И память хорошую имеет. Чует, когда берут лишку. Когда жадничают. Обижается. Уходит на глубину. Тише воды, ниже травы. Как хорошая баба от пьяницы беспробудного.
Наступило короткое, неловкое молчание. Даже Мишка на гармошке смолк на секунду, почуяв смену настроения. Только магнитофон хрипел что-то про младшего лейтенанта. Тётя Глаша грохнула пустые кружки в большой оцинкованный таз – звон порезал воздух.
– Ладно! – Колян вдруг встал, стукнув ладонью по столу. Глаза его снова блеснули привычным огоньком. – Хватит ныть! Дед, Васька, по последней? За рыбу! За море! За то, что оно нас, дураков, терпит! И... за тётю Глашу! Чтобы пиво не кончалось!
– За Глашу! – подхватили со столов. Кружки звякнули. Пиво расплескалось. Мишка, подхваченный волной, снова заиграл – теперь бодрее, громче, веселее. Спор о рыбе, технике, молодости и мудрости моря утонул в общем гвалте, как баркас в высокой волне. Васька полез обниматься к Коляну, тот отбивался, смеясь и грозя кулаком. Дед Матвей копался в миске, охотясь за последним, самым жирным огурцом, щуря глаза от усмешки. Тётя Глаша кричала на гармониста, чтоб играл плавнее, а то голова уж от этих дёрганий болит.
За окном «Последней рыбацкой» давно стемнело. Огни сейнеров на рейде казались редкими бусинками, рассыпанными по чёрному бархату воды. Ветер гнал по пустынной улице обёртку от ириски и пустую пачку Беломора. А внутри всё гудело, парило, спорило, пело фальшиво, хохотало до слёз, швыряло воблой, топало ногами в такт и жило – устало, шумно, без пафоса, но яростно и до последней капли. Просто. Как мокрая, тяжёлая сеть, брошенная на рассвете на холодный причал. Как последняя хрустящая косточка воблы на дне миски. Как этот самый вечер, который ещё не кончился, но каждому было ясно – завтра снова в море. Ранним, пронизывающе холодным, ещё тёмным утром. А пока... пока здесь, в «Последней рыбацкой», была их крепость. Их шумная, липкая, пропахшая рыбой, пивом, потом и махоркой гавань. Где можно быть самим собой – усталым, пьяным, брюзгливым, но своим. Настоящим.
Автор: Сергей Ледов
Источник: https://litclubbs.ru/articles/66492-v-taverne.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: