Игорь Малышев, тридцатилетний неудавшийся писатель, уже пять лет работал в журнале "Наш урожай" — издании, которое читали исключительно пенсионеры и отчаянные дачники. Но не оставлял надежд на литературную карьеру. Его роман "Пустота бытия" начинался с гениальной фразы, которую он вынашивал месяц, а потом забыл записать. Теперь вместо литературных шедевров он:
1. Исправлял ошибки в статьях про огурцы.
2. Придумывал заголовки вроде "Морковь — друг человека".
3. Терпеливо выслушивал главного редактора Людмилу Петровну, которая считала, что "литература умерла вместе с Шолоховым, а вместе с Есениным и вовсе повесилась".
Каждое утро, сидя на кухне в своей коммунальной квартире и допивая кофе из кружки "Лучший огородник" (подарок коллег на день рождения), Игорь открывал тот самый файл со своим давно начатым, но не продолженным шедевром на ноутбуке, задумывался на пять минут и закрывал его, чтобы проверить правописание в материале "Как вырастить гигантскую тыкву".
— Бэлла, — говорил он, завязывая ей шарфик, — Толстой тоже начинал с неудачных рассказов. Правда, потом его печатали...
Такса Бэлла, найденная им три года назад у подъезда мокрым дрожащим комочком, теперь смотрела на него глазами, в которых читалось: "Опять драматизируешь". Она методично грызла очередной отвергнутый редакцией рассказ — видимо, считала это справедливой критикой.
Скрип несмазанной двери возвестил о появлении на кухне Семёна Семёныча, бывшего доцента кафедры философии, а ныне — профессионального алкоголика и единственного критика творчества Игоря.
— Опять в окно смотришь? — хрипло спросил сосед, появляясь на пороге с бутылкой мутной жидкости под маркой "Утренний рассол". — Вижу по глазам — либо пьешь, либо о высоком думаешь. Хотя после тридцати это одно и то же.
— Я просто...
— Не оправдывайся, — перебил Семён Семёныч, занимая свой законный стул, на котором когда-то, по его словам, сидел сам Лихачёв (в чём Игорь сомневался). — Знаешь, почему твой роман не пишется? Потому что жизнь — не роман. В романах герои знают, зачем просыпаются по утрам. В жизни мы просыпаемся, потому что мочевой пузырь не романтик.
Бэлла, услышав знакомый голос, спряталась под диван — она боялась Семёна Семёныча почти так же, как грозы, стучащих по карнизу капель дождя и пылесоса "Ракета".
*****
Вечером, выгуливая Бэллу, Игорь заметил, что у районного ДК собралась странная компания. Пару дней назад здесь уже кого-то толкали, но он тогда свернул во двор — не его дело, подумал он. Бэлла, как будто чувствуя его колебания, потянула поводок в сторону дома.
— Ладно, ладно, идём, — пробормотал он.
Но сегодня свернуть было некуда — тротуар перекрыли из-за ремонта, и они вышли прямо к двум мужчинам в спортивных костюмах, которые прижимали к стене хрупкую девушку.
"Это же классический сюжетный поворот!" — мелькнуло в голове. Он вспомнил, как в восемнадцать представлял себя "русским Хемингуэем", а теперь максимум — "русским автором инструкций по выращиванию свёклы".
Игорь замер. В голове пронеслось: "Опять не твоё дело. Просто пройди мимо". Но тут Бэлла резко дёрнула поводок — не назад, а вперёд. Она никогда так не делала.
Он вспомнил, как три года назад нашёл её у подъезда. Тогда он тоже боялся — вдруг собака больная? Но взял на руки.
— Ладно... — глухо сказал он, чувствуя, как сердце колотится. — Но если что, беги.