Представьте тихий уголок памяти. Место, где смех когда-то звенел громче колокольчиков, а дружба казалась нерушимой, как клятва пионеров. Надежда Петрова вернулась в такой уголок. В пионерский лагерь «Лесная поляна». Только веселье здесь выцвело, как краска на бараке. А клятва… клятва обернулась петлей. Двадцать пять лет назад здесь навсегда замолчал смех ее лучшей подруги, Лены. Надежда винила себя. Ссора. Глупая, детская ссора. Теперь она пришла проститься. С Леной. С виной. С прошлым. Но прошлое в «Лесной поляне» не похоронено. Оно бродит по заросшим тропам, шелестит высохшей листвой и ждет… ждет, чтобы напомнить о клятве, данной у костра: «Быть вместе вечно!». Надежда вот-вот узнает, что вечность в этом месте имеет вкус сырой земли и ржавчины. И что некоторые двери, закрытые в детстве, лучше не открывать. Особенно когда за ними стучится… Ночной Гость, для которого время остановилось.
Дорога к лагерю была похожа на погружение в забвение. Асфальт давно кончился, сменившись разбитой колеей, заросшей репейником и крапивой. Надежда вела машину медленно, каждый толчок на ухабе отдавался ноющей болью в висках – не столько от тряски, сколько от нарастающего груза воспоминаний. Сосны смыкались над головой, создавая зеленый туннель, где царил полумрак даже в ясный день. Воздух, густой от хвои и преющей листвы, пахнул не летом, а глубокой, забытой осенью.
Она припарковалась у знакомых, хотя и покосившихся ворот. «Пионерский лагерь Лесная поляна». Буквы выцвели, «Пионерский» почти не читалось. Сами ворота, когда-то ярко-синие, теперь были покрыты ржавчиной и слоем серого лишайника. Одна створка висела на единственной петле, скрипя при малейшем дуновении ветра. Надежда переступила через упавшую перекладину. Под ногами хрустнул битый кирпич и стекло.
Тишина. Не мирная, а гнетущая, тяжелая, как ватное одеяло. Ни пения птиц, ни стрекота кузнечиков. Только монотонный гул комаров да редкий стук дятла где-то вдали, звучавший похоронной дробью. Лагерь предстал перед ней руинами. Корпуса, когда-то белоснежные, теперь были серыми, с облупившейся штукатуркой, обнажавшей гнилую древесину. Окна зияли пустыми глазницами, стекла выбиты, рамы покорежены. Кое-где на стенах еще угадывались фрагменты детских рисунков – солнце с кривыми лучами, кораблик, лицо пионера, изъеденное влагой до неузнаваемости. Запах плесени, сырости и чего-то кислого – как заброшенный погреб – ударил в нос.
Надежда шла по центральной аллее, заросшей диким щавелем и лопухами выше колена. Здесь была линейка. Здесь они с Ленкой, взявшись за руки, клялись в вечной дружбе у горящего костра (который на самом деле был старой бочкой). Здесь же, у этого самого флагштока (теперь голого, ржавого столба), они устроили свою последнюю ссору. Из-за чего? Из-за конфеты? Из-за вожатого Андрея? Уже не важно. Важно, что Надя в сердцах крикнула: «Ненавижу тебя, Ленка!». А через несколько дней Лена пропала. Навсегда.
Она дошла до их корпуса. Дверь сорвана с петель. Внутри царил полумрак и разруха. Обвалившийся потолок в коридоре, груды мусора, обрывки старых газет на полу. Воздух был спертым, пыльным, с явным привкусом тления. Надя включила мощный фонарь. Луч выхватывал из мрака облупленные стены, разломанные кровати. Она медленно двинулась к их комнате – третьей справа.
Комната казалась чуть менее пострадавшей. Две койки у стены, тумбочки. На одной из стен – пятно от плаката. Надя села на сетку кровати, которая жалобно скрипнула под ней. Здесь была её койка. А вон там, у окна – Ленкина. Она закрыла глаза, пытаясь вызвать образ подруги: смешливая, с двумя косичками, веснушками на носу и вечно поцарапанными коленками. Но вместо этого всплыло другое: Ленины широко раскрытые, полные ужаса глаза. В ту ночь, когда она напоследок оглянулась, тайком сбегая из корпуса. Надя тогда испугалась и хотела остановить подругу, но... ссора. Глупая ссора.
Сдавленный стон вырвался из груди Нади. Она встала, чтобы уйти, но её нога наткнулась на что-то под кроватью. Не мусор. Что-то твердое. Она наклонилась, отодвинув фонарем слой пыли. Старая жестяная коробка из-под монпансье. Их «секретный тайник».
Сердце бешено заколотилось. Руки дрожали, когда она открыла ржавую крышку. Внутри – детские сокровища: разноцветные стеклышки, пуговицы, несколько значков, обертка от «шоколадного медальона» (их любимых конфет), засохший стебелек клевера. И… тетрадка в клеточку. Дневник Лены.
Надя осторожно открыла её. Детский почерк, смешные рисунки на полях. Описания игр, злость на вожатую МарьИванну, восторг от купания в речке. И вдруг, ближе к концу, записи изменились. Почерк стал нервным, угловатым. Появились странные фразы:
«Сегодня видели как Андрей Игнатьич опять пошел в Запретку с мешком. Надя испугалась, убежала. Трусиха. А я пошла. Он не видел. Он там… рисует на земле. Круги. Внутри кругов что-то блестит. Он шепчет. Голос не его. Страшно, но интересно. Он обещает Силу. Видеть то, что другие не видят. Знать. Быть особенной».
«Пробралась туда днем. Место у большого дуба с гнилым дуплом. Рисунок на земле. Как улитка. Или… спираль? Ткнула палкой в центр. Земля мягкая. Как будто… там пустота? Андрей Игнатьич говорит, там Дверь. Для Избранных. Он говорит, я могу войти. Если не испугаюсь. Если захочу Силу. Хочу! Тогда Надька узнает, кто трусиха!»
Последняя запись, сделанная корявым, торопливым почерком:
«Сегодня ночью. У дуба. Он сказал… надо принести что-то свое. Дорогое. Для открытия Двери. Я взяла… мамин платок. Тот, шелковый. Спрятала. Хотела всё рассказать Наде и позвать её с собой, но мы поругались. Я не хотела идти, но назло ей пойду! Одна! Войду в Спираль. Получу Силу. И тогда… мы с Надей будем вместе ВЕЧНО. Как клялись. Даже если она не захочет. Он сказал… это возможно. Я верю.»
Надя уронила тетрадь. Ледяной холод разлился по спине. «Спираль». «Войти». «Вечно». Слова Лены смешались с её собственным криком: «Ненавижу тебя, Ленка!». Неужели… это она толкнула Лену навстречу тому, что сделал с ней вожатый? Ритуал? Жертва?
Она выбежала из корпуса, почти не видя дороги. Она знала то место! Большой дуб с дуплом, похожим на перекошенный рот. Они называли его «Стариком». Он стоял на окраине лагеря, за спортивной площадкой.
Добежать было трудно. Спортплощадку поглотил молодой березняк. Надя продиралась сквозь кусты, царапая руки и лицо, спотыкаясь о скрытые под травой камни. Сердце бешено колотилось, в ушах стоял звон. Она должна была найти это место. Должна была понять.
«Старик» стоял, как мрачный страж. Его дупло казалось еще чернее, еще глубже. И у его подножия… земля была неестественно вдавлена. Не яма, а именно вдавлена, как будто огромной пружиной. И на этом вдавленном круге кто-то недавно разметил камнями… спираль. Узкую, закручивающуюся к центру впадины. Совсем как в дневнике Лены.
Надя подошла ближе, освещая фонарем центр спирали. Камни лежали аккуратно, не так, как их могло разбросать временем. Кто-то недавно восстановил этот рисунок. Холодный ужас сковал ее. Она услышала шелест. Не ветра. Как будто кто-то осторожно ступал по сухим листьям за ее спиной. Она резко обернулась, высветив лучом лес. Никого. Но ощущение пристального взгляда было осязаемым.
– Лена? – выдохнула она, и ее голос прозвучал чужим, сдавленным. – Это… это ты?
Тишина. Потом – легкий, едва слышный вздох. Не из леса. От дуба. Из дупла. И шепот. Сначала тихий, сливающийся с шорохом листвы, но нарастающий:
«На-а-адь-ка… Ты при-шла… Я жда-а-ла…»
Голос. Ленин голос! Но искаженный, словно пропущенный через сито времени и земли. Детский, но с недетской тоской и… обидой.
Надю бросило в дрожь. Она сделала шаг назад, наступая на край спирали.
«Ты… тогда… Бросила меня…» – заплакал шепот из дупла. «Преда-а-ательница…»
– Ленка, прости! – вырвалось у Нади, слезы хлынули ручьем. – Я не хотела! Я испугалась! Прости меня!
«Не-на-адо… про-щать…» – шепот стал громче, холоднее. «Помнишь… клятву? Вместе… вечно… Ты обещала…»
Тени вокруг спирали сгустились, стали плотнее, жиже. Они потянулись к Наде, как щупальца. Воздух загустел, запахло сырой землей и гниющим деревом. Из дупла медленно, как дым, стало выползать нечто. Не фигура. Сгусток тьмы, холодный и влажный, принимающий смутные очертания. В нем мелькнули два бледных пятна – как глаза. И в них – бездонная обида и мольба.
«Войди… в Спираль… Надька…» – завыл голос, уже не шепот, а ледяной ветер, задувающий в самое сердце. «Здесь… Дверь… Мы будем… вместе… ВЕЧНО… Как клялись…»
Надя отшатнулась, споткнулась о камень спирали и упала на спину. Фонарь вывалился из руки, луч метнулся вверх, осветив на мгновение ствол дуба. И Надя увидела.
Прямо перед ней, вросшая в землю у самого основания «Старика», была плита. Не старая, не покрытая мхом. Относительно новая, из темного гранита. И на ней – высеченные буквы:
НАДЕЖДА ПЕТРОВА
1978 – 2025
Дата смерти… сегодняшняя.
В этот миг сгусток тьмы над спиралью рванулся к ней. Не как атака. Как объятие. Холодное, могильное, неотвратимое. Ленин голос слился в один протяжный, торжествующий и безумно скорбный стон:
«ВЕЧНО ВМЕСТЕ!»
Надежда Петрова пришла проститься с прошлым. Прошлое не отпустило ее. Оно напомнило о цене детских клятв, данных у костра из бочки. О цене страха, оставшегося невысказанным. О цене вины, которая годами точила душу, как червь. Лена не была невинной жертвой. Она была пленницей темного обещания, данного вожатому у спирали. Обещания силы. Вечности. И она держалась за свою детскую клятву «быть вместе» с Надей с мертвой хваткой утопающего. Петля детства затянулась. Не на шее. На самой судьбе. Надя хотела прощения. Лена хотела исполнения клятвы. В мире «Ночных Гостей» желания исполняются. Только не так, как мы ожидаем. И вечность… она начинается не с «жили долго и счастливо», а с холодной плиты под старым дубом и шепота в пустоте: «Теперь мы вместе. Навсегда». Помните: прежде чем дать клятву, подумайте, что будет, если ее придется сдержать. И прежде чем вернуться в прошлое, убедитесь, что оно действительно… мертво. Спокойной ночи. Если сможете забыть детский шепот из темноты.
