Знаете, я за сорок лет работы чего только не повидала. И младенцев на свет принимала прямо на дому, и переломы вправляла, и от змеиных укусов спасала. Ко всему привыкаешь. А вот к тишине в доме, где еще вчера жизнь теплилась, привыкнуть невозможно. Особенно к такой тишине, какая встретила меня в доме Лидии, тем промозглым ноябрьским днем.
Соседка позвонила, голосит в трубку, мол, Лида со вчерашнего дня не выходит, а у неё сердце… Я бегом, в чем была. Дверь приоткрыта, а в доме холод собачий, печка не топлена.
А Лидия сидит в своем старом кресле, прямо напротив двери. В чистом фартуке, будто только что с кухни вышла. Руки на коленях, а голова на грудь упала. И всё. Я подошла, тронула руку – ледяная. Сердце мое так и оборвалось. Не от смерти самой, нет. А от того, что на столике рядом с креслом стояла тарелка. А на тарелке – два остывших, идеально ровных сырника, присыпанных сахарной пудрой. И чашка с недопитым, остывшим чаем. Она не для себя их приготовила. Ох, не для себя.
Я знала, для кого эти сырники. И я знала, что тот, для кого они предназначались, так до них и не дотронулся. И вот от этого, дорогие мои, от этой тарелки с двумя сиротливыми сырниками, хотелось волком выть.
Её Володька, муж, не был плохим человеком. Нет. Когда трезвый – руки золотые, душа нараспашку. Он мог и крышу перекрыть, и сбрую для лошади починить, и детям соседским свистульку из ивы вырезать. Улыбка у него была такая детская, виноватая. А глаза… глаза добрые. Но была в нём эта хворь, эта проклятая русская хворь – змий зеленый.
Загулы у него были страшные. Неделями. Пропадал где-то, потом являлся – черный, худой, с трясущимися руками. Лидия его никогда не ругала. Ни слова упрека. Молча раздевала, мыла в корыте, как ребенка малого, укладывала на чистую постель. А сама шла на огород, к скотине, на работу в совхозную столовую. Тянула всё на себе.
И ждала. Ждала, когда он проспится, когда выйдет на кухню, сядет за стол и тихо скажет:
- Лид, прости.
Это было их условным знаком. Началом новой, трезвой жизни. Которая могла продлиться месяц, а могла и полгода. В это время он не пил ни капли. И в доме снова поселялось счастье. Тихое, выстраданное. Он смотрел на неё с такой любовью и благодарностью, что, казалось, готов был весь мир к её ногам положить.
И в один из таких «трезвых» периодов, лет десять назад, он принес ей щенка. Маленького, облезлого, дрожащего. Нашел у дороги. Назвали Найда. И эта собака стала для Лидии отдушиной. Володька, когда был в себе, сам ей будку сколотил, сам миску смастерил.
А потом он снова срывался. И вот что я вам скажу, милые мои. Самое страшное было не то, что он пил. А то, как он трезвел. Первые сутки после запоя были для него адом. Его ломало, крутило, сознание путалось. Он метался по дому, кричал, плакал, заговаривался. Видел то чертей, то покойную мать. Лидия в эти дни от него не отходила. Отпаивала травами, держала за руку, разговаривала с ним, как с больным.
- Всё хорошо, Володенька, всё пройдет. Это просто туман в голове. Потерпи, родной.
Однажды я зашла к ней, а она сидит бледная, как полотно.
- Валюша, он сегодня ночью… хотел к реке идти. Говорил, что отец его зовет. Еле удержала. Силой в кровать уложила. Я боюсь, Валюша. Боюсь, что в такой вот момент, когда он не в себе, он что-то сделает.
- Лида, милая, надо в больницу его, прокапать.
- Нет. Он не поедет. Он врачей боится, как огня. Говорит, привяжут там. Я сама. Я дождусь, пока он в себя придет. Вот завтра утром он уже мой будет, мой Володька. Я ему сырников его любимых напеку. Он их с похмелья всегда просит. Поест, и человеком станет.
Понимаете? Она ждала не просто его трезвости. Она караулила его душу, чтобы она из этого пьяного бреда не вырвалась и не наделала бед. Она была его ангелом-хранителем в самые страшные часы.
Накануне того дня Володька вернулся домой после недельного отсутствия. Чернее тучи. Лидия, как обычно, уложила его. Ночью соседка слышала, как он кричал. А под утро всё стихло. Лидия, видимо, дождалась тишины. Поняла, что бред отступил, что он просто спит тяжелым сном. Встала, стопила печь. И пошла на кухню печь его любимые сырники. Знак примирения. Знак того, что ад кончился и начинается жизнь.
И вот там, на кухне, её сердце и не выдержало. Сорок лет на разрыв. В вечном страхе, в вечном ожидании, в вечной надежде. Она просто села в кресло передохнуть на минутку. И больше не встала.
А через пару часов из спальни вышел он. Трезвый. С ясным, виноватым взглядом. Увидел меня, соседей, остывшую печку. И всё понял. Он не заплакал. Он молча подошел к столу. Взял один остывший сырник. И медленно, как во сне, начал его есть. Он ел, а по его щекам текли слезы. Беззвучно. Он дожевал, посмотрел на меня пустыми глазами и сказал так тихо, что я еле расслышала:
- Она всегда ждала… А я… не успел.
Он не к сырникам не успел, нет. Он не успел сказать ей то самое своё «Прости, Лид». То слово, которого она ждала всю ночь, чтобы выдохнуть и снова начать жить. Она его дождалась, трезвого. Но он её – уже нет.
Вот скажите мне, дорогие мои, что страшнее: жить с пьяницей или умереть в тот самый момент, когда твоя многолетняя надежда вот-вот должна была сбыться?
Напишите, что думаете. И обязательно подписывайтесь на мой канал, если вам такие истории по душе.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку❤️
Ваша Валентина Семёновна.