С чего должна начинаться история про амнезию, с причины потеря память? Башкой там ударился, в аварию попал или что-то ещё. Ага, если бы. Это в фильмах всё сразу понятно, а когда ты оказываешься в этой ситуации сам, то как ты должен понять, что вообще что-то забыл.
Живу в одном из сибирских городов – не буду уточнять каком, чтобы не раскрывать локацию. Моя ситуация началась во дворе старого двухэтажного дома из красного кирпича, где я сидел на покрышке от КАМАЗа, вкопанной в землю наполовину. Был конец ноября, числа 27-го или 28-го, точно не помню. Темнота такая, что время суток определить не мог – ни звёзд, ни фонарей близко. Почему-то первая мысль была, что сейчас глубокая ночь, хотя логических оснований для этого не было.
Сначала я просто сидел, не испытывая ни страха, ни удивления. В голове – пустота, только смутное «где я?» и «как я здесь оказался?». Без паники, без дрожи – как будто так и должно быть. Уже потом до меня начало доходить, что я вообще ничего не понимаю. Ни где нахожусь, ни куда идти, ни что делать дальше. Огляделся – вокруг типичный спальный район, во дворе темно, только одна тропинка ведет к более освещенной улице. Пошел по ней, и чем дальше шел, тем сильнее охватывала тревога. Потому что вдруг осознал – не помню даже своего имени.
Попытался успокоиться, начал осматривать себя. На мне был поношенный пуховик, шапка-ушанка, джинсы и какие-то потрепанные кроссовки. На плечах – старый рюкзак. Ничего из этого я не узнал. Полез в карманы: внутри пуховика нашел паспорт и потрепанный кошелек, в джинсах – смартфон, в рюкзаке – тетради с непонятными записями и какие-то медицинские справки.
Первым делом открыл паспорт – свет фонаря тусклый, но разглядел фото. Незнакомое лицо. ФИО, дата рождения, прописка – ноль эмоций, будто впервые вижу. В кошельке – две карты, водительские права, но ни копейки наличными. Имя на картах совпадало с паспортом, но для меня это были просто буквы.
Телефон не включался – севшая батарея или поломка, не понятно. В тот момент я хоть и понимал, что со мной творится что-то ненормальное и мне срочно нужна помощь, но четко осознавал только это. Куда именно идти — было неясно. Просто вышел на улицу и начал озираться в поисках кого-нибудь, кто мог бы подсказать. К счастью, неподалеку стоял мужчина, к нему я и подошел спросить, где ближайшая больница.
Дошел до места, только тогда увидел на вывеске название города — до этого даже не представлял, где нахожусь. Зашел внутрь, и там же, у регистратуры, наконец узнал время: оказалось, было около девяти утра. В приемном покое долго не решался объяснить, что со мной, боялся, что примут за наркомана или психопата. В конце концов, собрался и коротко описал симптомы. К моему удивлению, реакция была спокойной — никаких насмешек, только внимательные вопросы. Меня сразу, без очереди, отправили к неврологу.
Дальше — долгий опрос, попытки вспомнить хоть что-то внятное. Параллельно пытались включить мой телефон, но из контактов было всего три-четыре номера, и ни одного знакомого имени среди них не было.
Позвонили контактам, которые обозначены как "Солнце" и "Галина Степановна". Оба отреагировали мгновенно. Оказалось, "Солнце" — это моя девушка (спасибо ей огромное, без нее было бы куда сложнее), а "Галина Степановна" — моя тётя. Они сразу вызвали скорую, чтобы отвезти меня на полное обследование. При первичном осмотре врачи не обнаружили никаких повреждений, хотя я сам толком не понимал, что произошло. Потом тщательно проверили всю мою одежду — куртку, джинсы, даже рюкзак — искали следы каких-то веществ или что-то подозрительное. Абсолютно чисто.
В больнице, когда стали оформлять документы, выяснился забавный момент — я числился прикрепленным именно к этому медучреждению. А в графе "место работы" стояло МУ "Городской электротранспорт". У меня тогда в голове пронеслось: "Как же работа? Начальник заметит прогул, уволит, и что дальше?" Хотя, конечно, в тот момент это было далеко не самым важным.
Позже выяснилось, что во всей этой истории с моим прикреплением к поликлинике виновата нелепая ошибка регистратуры. Когда оформляли документы, сотрудница по какой-то причине записала меня как работника "Электрического транспорта", хотя я на тот момент был студентом. Интересно, что эту деталь моя девушка узнала, когда сама пошла в больницу уточнять мои данные. Она объяснила ситуацию со моих слов — я ведь тогда жаловался ей на невнимательность работниц, когда только прикреплялся. Не думал, что такая мелочь в итоге поможет прояснить путаницу. Если что-то непонятно, могу позже подробнее расписать в комментах.
Когда мне вызвали скорую, пока ждали врачей, мою тётю и девушку, я копался в телефоне. Он был мне вроде бы знаком, но в то же время чужой. То есть я примерно понимал, как им пользоваться, где что находится, но совершенно не ощущал его своим. Не было чувства, что это моя вещь. Потом это странное ощущение дало мне повод для раздумий, но об этом позже.
Я листал галерею на телефоне и наткнулся на кучу фото — незнакомые люди, места, моменты, которых я не помнил. Вроде бы ничего особенного, просто листал дальше, пока не увидел две фотографии. Родители. В этот момент что-то резко щелкнуло внутри, будто включился выключатель, и я их узнал. Не просто лица, а всё — имена, отчества, даже манеры речи, какие-то бытовые детали. С этим пришло осознание: до этого момента я их совсем не помнил. Ни одного воспоминания. И вот теперь — сразу целый пласт жизни.
Сразу же хлынуло ещё много чего. Примерно пятнадцать лет, с самых первых дней и вплоть до середины школы. Чем ближе к настоящему времени, тем менее четкими были образы, но это всё равно был прорыв. Память вернулась не полностью, но ощутимо. И вместе с ней пришла боль. Острая, давящая, такая, будто голову зажали в тиски. Не было конкретной точки боли, не было удара или травмы — казалось, страдает весь мозг целиком, даже пространство вокруг него.
Потом появилась тетя. Она приехала быстро, бросила всё, вызвала такси и прибежала. Я её узнал, хотя и не сразу — память снова подводила, особенно в тех моментах, что связаны с последним годом или около того. А потом вошла она — моя девушка. Та самая. Ту, которую я любил, и которая любила меня.
Открывается дверь, в проеме мелькает силуэт — стройная девушка, чуть задержалась на пороге, будто не решается войти. Сердце вдруг замерло, потом рвануло так, что в висках застучало. Мозг лихорадочно соображает: «Это она? Нет, не может быть...»
Но я не узнал ее. Врач встает, подходит к двери, а та девушка — исчезает в коридоре, словно испугавшись. Я почти расслабился: наверное, просто пациентка или родственница. Не она. Да и ладно, в тот момент у меня хватало других проблем, куда серьезнее.
А потом дверь снова открывается.
Врач берет ее за руку и подводит ко мне. Даже сейчас, спустя восемь месяцев, когда вспоминаю этот момент, ладони становятся влажными, а в груди — жарко и тесно. Она сидит напротив, пальцы сцеплены так, что кости белеют, а глаза... Глаза — два огромных темных пятна, полных ужаса. Она не говорит ни слова, но вопрос в них читается сразу. Главный вопрос. Тот, на который я не смог дать правильный ответ. Я сказал «нет». И в тот же миг в ее взгляде что-то погасло. Будто не просто надежда — будто весь мир рухнул. В тот момент мы чувствовали одно и то же. Одинаковый ледяной ужас. Одинаковое одиночество.
Потом приехала тетя – и все по новой, детали опущу, и так ясно. Практически следом за ней подкатила скорая. Меня сразу уложили, проверили голову, вены на руках, обыскали рюкзак и одежду (в городе тогда как раз гремела волна смертей от спайса, так что медики первым делом искали признаки наркотического отравления). Вкололи что-то в вену через капельницу – физраствор с каким-то препаратом, название которого так и осталось загадкой, потому что никто особо не вникал. Потом носилки, машина, приемный покой.
В рюкзаке, как я уже упоминал, лежали меддокументы – полис и справка о временной нетрудоспособности из-за кишечных коликов (пару дней назад с этим сидел в больнице, а потом лень было вытаскивать бумаги, так и возил с собой). Снова осмотры, снова вопросы – те же самые, что я уже задавал неврологу: дата, год, день недели… Потом полный медосмотр, но главное – проверка на токсины (не знаю точного термина). Куча анализов, которые в итоге не показали ровным счетом ничего. Это всех и добило – особенно меня. Я был абсолютно здоров. Ни травм, ни повреждений мозга, ни переломов, ни следов наркотиков – вообще ничего, кроме пары мелких хронических болячек, не имевших к делу никакого отношения. Врачи развели руками и выдвинули предварительный диагноз – психогенная амнезия. Вот тогда я впервые услышал этот термин, и он, кажется, подействовал на меня сильнее всего. Магия медицинских формулировок, ничего не поделать.
Там меня таскали по кабинетам, возили на кресле-каталке (до всех анализов вставать запрещали – боялись, что вдруг есть внутренние повреждения). Катала меня моя девушка, хрупкая с виду, но в тот день – крепче титана. Я все норовил подняться, дико стеснялся, но каждый раз меня усаживали обратно (думаю, если бы могли – привязали бы ремнями). После анализов началась самая муторная часть – ВКК (врачебно-консультативная комиссия, кажется) и сбор всех результатов. Итог я уже озвучил, а вот что творилось в процессе ожидания – это отдельная история.
Так получилось, что после школы я уехал учиться в другой город, впервые оставшись без родителей. Когда со мной случилась эта неприятность в кабинете невролога, сразу предупредить их не вышло — в телефоне не было их номеров. В записной книжке сохранилось всего пара контактов, и то не самых нужных. Дело в том, что за пару дней до этого я сбросил настройки телефона, а восстанавливать контакты не стал — думал, что помню основные. Об этом мне потом рассказала моя девушка.
Дозвониться до родителей удалось только в больнице, куда меня отправили на обследование. Первой позвонила Катя, моя девушка, и именно она объяснила родителям, что произошло. Сам я в тот момент не мог говорить — накрыло так, что даже голос не слушался. Но после того, как она передала трубку, я все же заставил себя взять телефон и поговорить с отцом. Мама была рядом с ним и сразу подключилась к разговору. С их стороны был шок, куча вопросов, а я чувствовал только беспомощность и страх — будто снова стал маленьким.
Отец приехал ко мне один – он человек практичный, поэтому решил, что маме в ее состоянии лучше остаться дома. Никакого осуждения в этом нет, просто констатация факта. Правильно ли это было? Сейчас уже не разберешь. Наверное, да, хотя до сих пор жалею, что с того момента так и не увиделся с ней лично. Конечно, мы на связи, постоянно переписываемся и созваниваемся, но полторы тысячи километров делают свое дело. Сначала они вообще не поверили в происходящее, думали, что это какая-то афера. Самое мерзкое – объяснять, почему это не обман. Но об этом позже, это отдельная мрачная глава.
Теперь о том, как я все это воспринимаю. Если отбросить хронологию и посмотреть на ситуацию с сегодняшней позиции – когда память в основном восстановилась – можно выделить четкую границу. Последнее настоящее воспоминание, не затронутое провалом, это конец лета перед девятым классом. Трудовой отряд, мы убираемся в городской больнице и вокруг нее. Вот и всё. Сам девятый класс и все, что было после – вычеркнуто. Когда меня привезли домой и начали объяснять, что произошло, я изо всех сил пытался что-то вспомнить. Сначала безуспешно. Если что-то и приходило в голову, то это были не настоящие воспоминания, а "сборка" – мне рассказывали события, а мой мозг достраивал картинки, которые потом воспринимались как память.
Сложность была еще и в том, что люди, которые помогали мне восстанавливать прошлое, знали меня максимум два года – с момента переезда. А до этого были еще три года школы, о которых они почти ничего не знали. Все, что мне рассказывали, делилось на две категории: "похоже на правду, может, так и было" и "это точно не про меня, не верю". Я не контролировал этот процесс – психика сама решала, что принимать, а что отвергать. Но все, что мне говорили, было правдой, никто не врал и не приукрашивал, за что я им бесконечно благодарен. Самым сложным оказалось не просто вспомнить, а принять свое же прошлое. Приходилось буквально заставлять себя верить, чтобы память потихоньку возвращалась.
