Полдень. Солнце, в своем обычном безразличии, поливало Красную площадь светом, который был одинаково бесполезен и для гранита Мавзолея, и для голубей, и для очереди, извивавшейся, как тоскливая змея, к сердцу этого каменного молчания. Внутри, в прохладной полутьме, под стеклом, покоился Он. Владимир Ильич. Вечно неподвижный. Вечно значимый. Вечно мертвый.
Туда, в это святилище абсурда, проникли они. Не толпа туристов, нет. Коммунисты. Настоящие. С партбилетами, выцветшими от времени и веры, и с глазами, в которых горел огонь не столько революции, сколько упрямого нежелания признать очевидное. Их было семеро. Магическое число? Или просто столько, сколько смогло протиснуться мимо сонного часового, принявшего их за делегацию с Урала с особенно крупным венком?
Они выстроились вокруг саркофага. Не для минуты молчания. Нет. Для сакрального действия.
– Товарищи! – прошептал самый седой, чей партбилет мог бы служить экспонатом в музее. – Теория проверена практикой! Диалектика! Отрицание отрицания! Мы отрицаем его смерть! Отрицаем силой коллективной воли!
Логика была безупречна, как план ГОЭЛРО. Если смерть – это отрицание жизни, то коллективное, ритмичное отрицание смерти должно... да! Вернуть жизнь! А что может быть коллективнее и ритмичнее хоровода? Кругового, как сама история, как циклы производства, как орбиты планет вокруг солнца пролетарской мысли!
И они начали. Сначала неуклюже, натыкаясь друг на друга в тесноте священного склепа.
– Левой! – скомандовал седой. – Левой, товарищи! В такт диалектике!
Запели. Тихо, сбивчиво, но с фанатичной верой в победу марксизма-ленинизма над законами термодинамики и биологии:
"Вихри враждебные веют над нами...
Темные силы нас злобно гнетут...
В бой роковой мы вступили с врагами..."
Круг. Только круг. Круг вокруг Вечного Сна. Их шаги, тяжелые, неритмичные, стучали по каменному полу – марш Сизифа, толкающего не камень, а саму идею неизбежности конца. Они вглядывались в бледное, восковое лицо под стеклом. Ждали малейшей судороги, вздоха, признака того, что диалектическая пляска побеждает тлен.
– Интенсифицируем! – зашипел товарищ в очках с толстыми линзами. – Чаще! Громче! С большим энтузиазмом!
Они ускорились. Хоровод превратился в нечто среднее между народным гулянием и паническим бегом по кругу. Пот стекал по лбам, партбилеты болтались на груди, как маятники бессмысленного времени. Они пели "Интернационал", потом "Смело, товарищи, в ногу", потом, отчаявшись, даже "Во поле березка стояла". Лицо Ильича оставалось безупречно неподвижным. Бесстрастным. Абсолютно мертвым.
Один из них, помоложе, споткнулся.
– Товарищ! – укоризненно сказал седой, не прерывая шага. – Дисциплина! Революционная сознательность! Разве Ленин спотыкался на пути к Октябрю?
Молодой товарищ встал, потер ушибленное колено. В его глазах мелькнуло что-то странное. Не сомнение нет, коммунисты не сомневаются! – а скорее, усталость. Абсурдная усталость от кружения вокруг немого, холодного центра их вселенной.
Солнце за стенами Мавзолея сместилось. Полоска света упала прямо на камень закрывающий лицо спящего вождя. Оно казалось почти насмешливым в своем вечном покое. Они кружили еще час. Два. Голоса охрипли, ноги одеревенели. Ни судороги. Ни вздоха. Ни проблеска сознания в застывших глазах.
Наконец, седой товарищ остановился, тяжело дыша. Он посмотрел на товарищей, на саркофаг, на свои стоптанные ботинки. Абсурд ситуации навалился на него всей своей гранитной тяжестью. Они пытались силой коллективного ритуала, силой веры и хоровода, отрицать самую фундаментальную истину – конец. И потерпели поражение. Но поражение ли? Разве не сам ритуал был целью? Разве не в этом кружении, в этом бессмысленном повторении, заключалась их борьба с бессмысленностью бытия? Борьба, которую они проигрывали каждый день, но продолжали вести по привычке, по вере, по абсурдной потребности что-то делать перед лицом Вечности, застывшей под стеклом.
– Товарищи, – хрипло сказал он, вытирая пот. – Первый этап эксперимента завершен. Данные... требуют осмысления. В свете диалектического материализма. И, возможно, более интенсивной хореографической подготовки. Отбой.
Они вышли на площадь, щурясь от солнца. Очередь все так же змеилась к Мавзолею. Голуби клевали крошки. Солнце светило. Мир был таким же, как и до их великого диалектического хоровода. Они пошли прочь, унося с собой лишь усталость в ногах и тупую, знакомую пустоту в душе – пустоту, которую не мог заполнить даже самый идеологически выверенный пляс вокруг Вечного Ничто. Завтра, возможно, они придут снова. С новым планом. С новой песней. Чтобы снова играть в вечность. Ибо что еще остается человеку перед лицом неумолимого Абсолюта, кроме как танцевать свой маленький, безнадежный хоровод?