Смотрю на Лизу, как она старательно выводит буквы в тетрадке, и до сих пор не верю — это же чудо какое-то. Моя внучка. Которой могло и не быть в моей жизни, если бы не один случай два года назад.
А ведь чуть не прошла мимо своего счастья. По глупости, по гордыне. По этой дурацкой привычке всех мерять какими-то своими мерками.
Нет, начну лучше с самого начала. А то получается как в плохом фильме — сначала концовка, потом объяснения.
Жили мы с Анатолием тихо-мирно. Он на пенсии, я тоже. Дом большой, после родителей остался, в хорошем районе. Деньги есть — не шикуем, но и нужды не знаем. Одно плохо — детей нет. То есть был сын, Алексей, но погиб в аварии семь лет назад.
После его смерти я, наверное, совсем того... зациклилась на всяких глупостях. На том, что мы, мол, не простые люди. Что у меня корни дворянские, что надо держать марку. Анатолий только вздыхал, когда я начинала про это. А домработница наша, Нина Ивановна, вообще глаза закатывала — думала, я не вижу.
— Нина Ивановна, — говорю ей как-то, — вы листья фикуса недостаточно хорошо протёрли.
А она мне:
— Екатерина Дмитриевна, да я их вчера протирала! Откуда там пыль взяться?
— Не знаю откуда, но она есть. Переделайте, пожалуйста.
Сейчас стыдно вспоминать. Но тогда мне казалось — я имею право требовать. Плачу же зарплату.
И вот в один обычный день Нина подходит к окну, стоит, смотрит на улицу. Минут пять стоит. Потом ещё через час — опять к окну.
— Что там такое интересное? — спрашиваю.
— Да девочка одна ходит, странная. Очень худая, одета плохо. Уже неделю её вижу.
— Попрошайка, наверное. Не обращайте внимания.
Но Нина продолжала беспокоиться. Рассказывала, что ребёнок не попрошайничает, а просто стоит у наших ворот и смотрит на дом. Каждый день приходит.
— Может, покормлю её? — спрашивает Нина.
— Ни в коем случае! Одну накормите, завтра десять придёт.
А девочка всё ходила. Нина говорила — красивая очень, лет восемь-девять, но какая-то затравленная. Глаза огромные, грустные.
Я тогда подумала — ну и что? Беспризорников много развелось, не всех же подбирать.
Вот дура была. Если бы знала...
Дней через десять мы с Анатолием поехали в театр. Спектакль оказался скучный, во втором действии ушли. Приехали домой, а в кухне голоса. Захожу — сидит девочка, та самая, ест суп. Аккуратно так ест, ложку ко рту подносит, не торопится, но видно — голодная очень.
Нина Ивановна как увидела меня — вся побледнела.
— Екатерина Дмитриевна, я... она есть просила...
А девочка подняла голову, посмотрела на меня. И знаете, в этом взгляде было что-то... знакомое что-то. Не могу объяснить.
— Как тебя зовут? — спрашиваю.
— Лиза.
— А что ты тут делаешь?
— Папу ищу.
— Папу? А он здесь при чём?
Лиза достала из кармана мятую бумажку. Адрес наш написан, только не полностью — последние буквы улицы и номер дома.
— Бабушка этой бумажкой всегда махала, — говорит девочка. — Кричала, что ко отцу отправит. А я думала — может, он хороший? Может, не будет меня ругать?
— А мама где?
— Мама умерла, когда я родилась.
Спокойно так сказала, как будто о погоде. А у меня что-то в груди ёкнуло.
— С бабушкой живёшь?
— Жила. Она меня не любит. Говорит, что я ей жизнь испортила. И папа тоже испортил, потому что поматросил и ушёл.
Анатолий всё это слушал молча. Потом говорит:
— Лиза, а фотография родителей у тебя есть?
— Есть! — оживилась девочка. — Я у бабушки стянула.
Достала ещё одну бумажку, совсем мятую. Протянула Анатолию. Он взял, посмотрел... и вдруг за грудь схватился.
— Тоша, что с тобой?
Он мне фотографию протягивает. Я беру, на неё смотрю... и ноги подкосились.
На снимке наш Алексей. Молодой, счастливый. Рядом девушка красивая, с длинными тёмными волосами. А между ними малышка — вылитая Лиза.
Я в обморок упала. Просто отключилась.
Очнулась на диване. Анатолий рядом сидит, за руку держит. А Лизы уже нет — испугалась, убежала.
— Тоша, — говорю, — это же...
— Наша внучка, — кивает он. — Алёшина дочка.
И мы заплакали. Оба. Вспомнили, как семь лет назад Алексей привёл к нам девушку. Раду звали. Студентка, красивая, умная. Но мать у неё была цыганка. А для меня это было — караул! Мой сын с цыганкой связался!
Я тогда скандал устроила. Раду прямо с порога выгнала, даже пальто снять не дала. Кричала, что не потерплю такого позора в доме.
Алексей с ней ушёл. А я думала — ничего, образумится, вернётся. Ещё и гордилась — мол, принципы свои отстояла.
Принципы... Дурные принципы.
Алексей и правда вернулся. Месяца через три. Но другой совсем — злой, молчаливый. Пил много. На вопросы не отвечал. Прожил с нами год с небольшим и погиб в той аварии.
А я так и не узнала, что с Радой стало. Не интересовалась. Главное ведь было — сын дома.
Теперь вот узнала. Рада умерла при родах. А дочка их у бабушки жила — у Радиной матери. И жила плохо, видно. Очень плохо.
Анатолий сразу же побежал Лизу искать. Весь район обошёл. Нашёл на детской площадке — сидит, плачет.
— Лизочка, — говорит ей, — ты же моя внучка. Идём домой.
А она:
— А тётя злая не будет кричать?
— Не будет. Мы с тётей поняли, что очень плохо поступили. Теперь исправимся.
Привёл он её домой. Я уже приготовилась — надо было что-то говорить, объяснять. Как объяснишь восьмилетнему ребёнку, что бабушка по глупости отца у неё отняла?
— Лиза, — говорю, — я мама твоего папы. Меня зовут Екатерина Дмитриевна. Можешь просто баба Катя.
Она кивнула, но настороженно так.
— А папа когда придёт?
Вот тут я и поплыла. Как сказать? Что придумать?
— Папа не придёт, солнышко. Он умер. К маме твоей ушёл, на небо. А тебя нам оставил, чтобы мы о тебе заботились.
Лиза помолчала, потом:
— А вы меня не прогоните? Бабушка всегда говорила, что я только всем мешаю.
— Никогда не прогоним. Ты теперь наша девочка.
Но не тут-то было. Через неделю объявилась та самая бабушка. Приехала, шум подняла.
— Отдавайте девку! — кричит. — Моя она, я растила!
— Не растили вы её, — говорю, — а мучили. Посмотрите, в каком состоянии ребёнок!
— Вы кто такие вообще? Документы у вас какие есть?
А она права была. Никаких документов у нас не было. Лиза просто к нам пришла.
— Пособие детское мне положено, — продолжает бабушка. — А не вам, чужим тёткам!
Вот оно что! Денег ей жалко было. Не внучки, а пособия.
Пришлось в суд обращаться. Доказывать, что мы родственники, что можем обеспечить ребёнка лучше. Три месяца тянулось дело. Три месяца мучений — а вдруг заберут Лизу?
Но выиграли мы. Суд признал наши права.
А Лиза тем временем расцветала прямо на глазах. Поправилась, похорошела. В школу пошла, в музыкальную тоже. Подруги мои все восхищаются — какая, мол, воспитанная девочка, какая умненькая.
Я слушаю и думаю — а ведь могла всего этого не быть. Могла мимо своего счастья пройти.
Недавно Лиза ко мне пришла, села рядом.
— Баба Катя, а я знаю, почему папа к маме ушёл.
— Знаешь?
— Ага. Маме там одиноко без него. А меня он вам оставил, потому что знал — вы добрые. Что не обидите меня.
Обняла я её, а сама думаю — если бы она знала, что мы с дедом тогда натворили... Что из-за нас она без родителей выросла.
Может, когда подрастёт, расскажу. А пока пусть так думает — что мы добрые изначально были.
Нина Ивановна как-то говорит мне:
— Екатерина Дмитриевна, вы как будто другим человеком стали. И помолодели даже.
Может, и правда. Лиза всех нас изменила. Дом ожил — музыка звучит, смех детский. Анатолий с внучкой в шахматы играет, уроки с ней делает. А я... я поняла наконец, что все эти графские корни, происхождение — ерунда полная. Важно только одно — любить людей такими, какие они есть.
Жаль, что так поздно поняла. Сколько всего упустила из-за своей гордыни...
Но зато теперь у нас есть Лиза. Наша девочка. Наше позднее счастье.
***
А у вас были в жизни моменты, когда приходилось пересматривать свои убеждения? Когда понимали, что ошибались?
Расскажите в комментариях — всегда интересно послушать чужие истории.