оглавление канала, часть 1-я
В небе над головой захлопали крылья, и, о чудо, на вершину обгорелой пихты уселся ворон! Из каких дальних сторон прилетел он на мой зов? Я прошептала славление-благодарность птице Стратим и богине Таре, покровительнице лесов, за то, что мой зов был услышан. Птица-ворон! Лучшего и пожелать было нельзя! Вороны – птицы умные. Это вам не какая-нибудь малая пичуга! Они все видят, все слышат и все понимают. Я поклонилась сидящему посланцу и тихо проговорила:
- Батюшка-вран, дозволь на твоих крылах подняться в небо, а твоими глазами поглядеть на землю, что расстилается вокруг. Не ради праздного любопытства прошу, но ради спасения Рода. Враги близко. Прошу, не откажи той, кто всегда с почтением относился ко всему живому и ради глупого веселья никогда не вздымал лук на братьев меньших…
Ворон смотрел на меня янтарным глазом, чуть наклонив голову на бок. Потом расправил крылья и громко каркнул. Приняв это за знак согласия, я, усевшись на землю, прикрыла глаза, сосредоточив свои мысли на птице. Несколько мгновений, и я увидела мир яркий, четкий, разноцветный, какой людям и не доводилось видеть. Ворон сорвался с ветки, мощные крылья забили по воздуху, поднимая птичье тело все выше и выше. Он поднимался по крутой спирали вверх, в самую глубь синего неба, и я увидела бескрайние леса, расстилающиеся до самого горизонта, горы, цепью пролегающие от северо-запада на юг. Окончив подъем, я дала команду птице лететь на юго-запад, туда, куда пролегал путь вражьей ватаги. И, наконец, увидела то, что искала. В нескольких верстах от того места, где я встретилась с вороном, расстилалось небольшое болото. Черная вода поблескивала между кочками, поросшими жесткой буровато-зеленой осокой и мелкими кустарниками бело-розового багульника. Чахлые кривоватые деревца торчали из затхлой воды, не в силах разогнуть свои тщедушные стволики. Кое-где возвышались обгорелые высокие стволы сосен и пихт, как памятники былого ужаса, пролетевшего над этой несчастной землей на огненных злых крыльях.
Увиденного мне было вполне достаточно. Не стоило дальше терять время. Усилием воли я покинула разум птицы, оказавшись опять на земле в своем собственном теле. Немного понаблюдав за черной точкой в небе, послала вслед удаляющемуся ворону слова благодарности и приступила к делу.
Навести обычный морок на своих врагов я не рискнула. Знающий, даже самый слабенький, может легко распознать наложенные чары другого знающего. Тут нужно было действовать тоньше. Из заплечного мешка я достала небольшой мешочек с дурман-травою. Насобирала небольших сырых веточек, наломала их на короткие, с палец длинной кусочки. В каждом кусочке проделала дырочки и забила их малой щепотью дурман-травы. Раскидала их по сторонам, вдоль тропы, по которой должны были пройти враги. Свершив все это, надела опять волчью личину и быстро направилась по тропе в сторону болота. Шла не по самой тропке, а немного стороной, чтобы не оставить никаких, даже самых маломальских следов.
До болота добралась быстро. Наперво проверила, глубоко ли болото. На мое счастье, оно оказалось бездонным. Палка в несколько аршин ушла вниз, так и не достигнув дна. Это уже облегчало мою задачу. Выбрала место поукромнее, меж ветвей раскидистого кедра с почерневшим с одного бока подножием, половина кроны которого была сухой. Видать, пламя его задело только краем, а сила дерева была такова, что до сей поры, уж сколько лет, оно продолжало бороться за жизнь. Скинув волчью личину, прильнула к смолистому шершавому стволу, вливаясь в его ритм и вибрацию. Почувствовав биение соков жизни в старом кедре, которое эхом отозвалось в моем сердце, тихо прошептала:
- Прими меня, батюшка-кедр, дай стать частью твоей, твоими ветвями и мягкими иглами, напои соком жизни твоей. А я тебе верну сторицей…
Почувствовав ответное тепло, затаилась среди зеленой хвои. Пора было приступать к основному действу. Стала мысленно представлять свои закладки с дурман-травой. Призвав малый огонь, искорками подпалила их одну за другой. И начала работать над тропой. Накинула легкое наваждение на небольшой проход меж кустарника. Теперь тем, кто по тропе пройдет, она должна была показаться очень привлекательной и удобной. Колючие ветви кустарника отвела в стороны, уплотнила слегка землю, на которой росла ярко-зеленая трава, по которой, не хочешь, а пройдешь.
Покончив с тропинкой, занялась болотом. Сотворение этого наваждения заняло куда как больше времени. Топь хоть и не велика была по площади, а трудиться над ней нужно было с большим тщанием, не упуская ни одной маленькой детали. Не приведи Чур, заподозрят чего-нибудь эти варнаки, и все, считай, пропали все мои труды. Личина дерева мне в том подмогой была, потому как наш мир – он един, и все, деревья, травы, звери и птицы, гады болотные и малые жучки, все они тесно связаны между собой в одном круге жизни. Я чувствовала себя частью этого круга, и это давало мне новые невиданные силы, пронзая все тело зелеными токами Земли-Матушки.
Дело было сделано, а я даже не чувствовала никакого утомления. Теперь любой, кто взглянул бы на болото обычным взглядом, увидел бы широкую поляну, поросшую густой зеленой травой, сквозь которую проглядывали редкие головки полевых цветов. Тропинку я повела напрямки через эту поляну, до самого противоположного края топи. Самым сложным было укрепить немного землю на несколько саженей от берега, чтобы ступившие на нее не сразу поняли, что попали в ловушку. Закончив с топью, я приготовилась ждать. Еще раз мысленно прокрутила в голове все свои намерения. И пришла к выводу, что одного из псарей все-таки придется спасти. Должен же кто-то поведать их хозяевам, какая беда стряслась. Мол, не ждали, не гадали, а по нечаянности в топь-то и угодили. Дорогой малость ошиблись. Такое в этих лесах случается. Но для этого мало было его спасти, ему еще и память надобно было подправить. Причем, подправить так, чтобы никакой опытный глаз того не заметил.
Сначала я почувствовала запах лютозверей и только потом услыхала грубые голоса. Голоса были какие-то чересчур громкие и разухабистые. Значит, дурман-трава сработала, как и было задумано. Вскоре люди показались на тропе. До того места, где начиналась топь, оставалось совсем немного. Но тут заупрямились лютозвери. Наверное, они почуяли беду, и скорее всего, мои труды их не обманули. Псари стали на них кричать, подстегивая их слегка плетками-трехвостками. Белошерстые твари шипели, хрюкали, но идти не желали. Я подосадовала на себя. Ведь любой зверь видит мир не так, как человек, и навести на него морок и заставить в него поверить было очень сложно. Очень быстро, наспех, можно сказать, кое-как, создала большого неуклюжего зайца, сидящего далеко впереди на мнимой тропе. Ни запаха, ни голоса наскоро созданному образу придать не успевала. Влила в него изрядную долю страха перед людьми и зверьми. Мнимый заяц скакнул пару раз высоко, привлекая к себе внимание. Белесые твари перестали артачиться и напряглись. Зайца увидели и их хозяева. Маран радостно гукнув, проорал:
- Ату его, ату! Спускайте с повода! Кажется, у нас сегодня вечером будет заячье жаркое! – И он разразился хриплым хохотом.
Один из псарей, который был мне уже известен по голосу и которого звали Костырей, досадливо пробурчал:
- Не будет… Порвут в клочья…
Маран, не привыкший, чтобы ему перечили, перестав улыбаться, грозно прорычал:
- Так ступайте за ними и удержите их! Как только затравят – обратно на повод, и плетью для острастки!! Не то я вас самих той же трехвосткой пожалую! – И буркнул себе под нос: - Всему вас учить надо, бестолочи!
Люди нахмурились, но старшого ослушаться не посмели. Лютозвери рванули вперед, а за ними и все псари. С опозданием и досадой поняла, что спасти ни одного из них мне, кажется, не удастся. Подменыш немного задержался. Он только успел поставить ногу на мнимую твердость тропы, как люди и звери начали тонуть, проваливаясь сквозь, казалось бы, устойчивую твердь поляны. Раздались испуганные вопли псарей и хрипы лютозверей. Маран испуганно отшатнулся. Его замешательство длилось недолго. Несколько мгновений он пытался пробиться сквозь наваждение. Удалось, как видно, не в полной мере. Но он уже понимал, что происходит что-то неладное, не обычное, созданное кем-то ему невидимым. Тут же принялся испуганно оглядываться, стараясь понять, откуда исходит та сила, которая создала это. Ждать дольше было нельзя. Повинуясь моей направленной энергии, земля за его спиной вздыбилась, откинув его далеко вперед в густую пузырящуюся топь. Липкая жижа взметнулась фонтаном ввысь, выплескивая на берег куски болотных растений и ошметки грязи. От распространившегося зловония стало трудно дышать. Топь с чавкающим звуком приняла свою жертву. Он закричал страшно, надсадно, срывая голос, и заполошно замолотил руками по поверхности, только ускоряя неизбежное. Глаза, в которых плескалась черная жуть, выпучились, грозя вот-вот выскочить из орбит. Но болото было беспощадно в своем равнодушии, постепенно, не торопясь, будто растягивая жадное нетерпение, чтобы насладиться ужасом жертвы, затягивало обреченного в свое бездонное, ненасытное нутро.
Когда все закончилось, я с трудом сползла с дерева. Ноги тряслись и не слушались меня, а в голове стоял ровный гул. Слишком много сил мне пришлось вложить в то, что произошло. А главное, я была опустошена тем, что не сумела сделать все, как следовало. В живых не осталось никого. А это значило, что вскоре здесь появятся другие, которые захотят понять, что здесь случилось и куда делась целая ватага их приспешников с выведенными ими тварями. И чем это закончится – ведали одни только боги. Но тут, внимательно вглядевшись в лопавшиеся пузыри грязи, я заметила, что один из псарей все еще борется за свою жизнь. Ему каким-то чудом удалось зацепиться за ветки чахлого деревца, и его голова все еще оставалась на поверхности. Забыв об усталости, собрав остатки сил, я кинулась ему на выручку. Пропустив через себя свет, идущий из самых глубин Сварги, я облегчила свое тело, насколько это было возможно. Быстро достав из своего дорожного мешка моток толстой пеньковой веревки, один конец ее я обвязала вокруг близ стоявшего дерева молодой березы, а другой прочно закрепила на своем ремне. Пробежав по едва торчавшим из мутной жижи кочкам, я достигла тонущего. Его побелевшие от ужаса глаза, кажется, уже ничего не видели, а перегруженный от быстрой смены произошедшего мозг отказывался воспринимать окружающий мир таким, каким он был. Он уже не кричал. Его крючкообразные, будто у хищной птицы, пальцы судорожно цеплялись за согнутый стволик деревца, которое уже вот-вот должно было сломаться. Поднять я его не могла. Не потому, что у меня уже почти иссякли силы. Еще на один рывок меня бы хватило. Просто, если я приму его груз на себя, то утрачу собственную легкость, и тогда мы оба пойдем ко дну. Я уцепилась за стволик несчастного деревца и попыталась его волоком, вместе с висевшим на нем псарем, поволочь за собой. И тут же почувствовала, как сама начинаю проваливаться в болотную вонючую жижу. И в тот момент, когда я была уже готова оставить свои попытки, вдруг ощутила, что кто-то за веревку меня тянет на берег. Мельком глянула назад и уже, без особого удивления, увидела Лютого. Волк, вцепившись зубами в прочное веревье, упершись изо всех сил всеми четырьмя лапами в землю, старательно, пядь за пядью тащил меня к берегу.
Я не знаю, сколько времени это длилось, но, когда мы оказались все вместе со спасенным псарем на берегу, солнце уже клонилось к закату. Костырей (а это оказался именно он) лежал и все еще судорожно сжимал в пальцах грязный и мокрый стволик мертвого дерева. Глаза его были широко распахнуты, и он остановившимся взглядом смотрел в одну точку перед собой, но, похоже, ничего там не видел.
С трудом поднявшись на ноги, я прохрипела, обращаясь к волку:
- Спасибо, брат… Ты, как всегда, вовремя.
Волк ничего не ответил. Из его разодранной губы тонкой струйкой на землю стекала кровь. Он улегся на живот, вытянув вперед лапы, положил на них морду и прикрыл глаза, давая мне понять, что не желает со мной общаться. Я только тяжело вздохнула. Кругом виновата. Мало того, что скакать мне жабой, как бы не на этом самом болоте, так еще и волк не желает со мной разговаривать! Но главного я добилась. Один из этих татей остался в живых. С его почти поврежденным пережитым ужасом разумом я справлюсь легко. И теперь, добравшись до своих хозяев, он сможет поведать со всеми цветистостями вполне правдивую историю, как он чудом сумел спастись из топкого болота, где сгинули все остальные псари вместе с подменышем Мараном. Дело было сделано. А жабой…? Ну что ж, теперь можно и жабой. У меня даже хватило сил усмехнуться.