Горькая ягода 216
Дома Васятка никак не мог угомониться. Бегал по комнате, раскидывая игрушки. Улавливал общий тон, чувствовал весёлое, необъяснимое. Кричал, хлопал по полу, тянулся к окну. Надя взяла его на руки, прижала к себе: теперь всё будет хорошо.
— И ты радуйся, малец, — прошептала она. — Ради тебя папка твой воевал. Где он теперь? Может, воротится?
На лавочке перед домом сидели Вовка с Дашей. Её платьице было уже коротко, по-взрослому затянуто в талии, глаза — серьёзные. Вовка молчал. В руках держал сухую веточку, вертел её между пальцев, смущался.
— Ты уедешь? — спросила вдруг Даша. — И мы больше никогда не увидимся?
Он вздрогнул, посмотрел на неё, открыл было рот, но не сказал, о чем думал. Потом пожал плечами.
— Не знаю. Мы ведь живём за тысячи вёрст. Может, и не увидимся.
— А ты хотел бы?
— А ты?
— Я первая спросила, — упрямо ответила она.
Вовка нахмурился, отложил веточку.
— Хотел бы. Конечно. Смешная ты. Мы ж вместе всё это прошли. И дрова, и голод… ты как сестра. Или не совсем. Наверно, ты всё же не как сестра.
Даша замерла. Глаза её заблестели.
— А я… я тоже не как к брату. Я — как к тому, кто рядом. Кто защитит.
Он молчал. Потом неловко потянулся, взял её за руку.
— Дашка… если бы не война, я бы, наверно… в школу с тобой ходил. За руку. А потом — в кино. И яблоки тебе приносил. Сладкие. Из сада.
Она кивнула, глядя в землю.
— А теперь мы просто будем помнить. И ждать… Вдруг свидимся. Ты мне письмо напиши, я тебе отвечу.
Они сидели рядом, плечом к плечу, двое, выросшие в войну. Первый, неловкий свет чувств пробивался сквозь тени прожитого, как росток на утоптанной дороге.
А в доме, у окна, Клавдия перебирала узел с вещами.
— Скоро поедем. Пора. Дом там стоит, ждет. А если крыша прохудилась — не беда. Починим. Лавки почистим. Печку протопим. Там же земля наша. Там калина растёт, у калитки. Неужто ещё жива? И тын наш. Не видела давно. Спать бы в своей избе, под ладаном, под иконами. Господи, сердце-то как рвется…
Она говорила себе, говорила вслух. Никто не перебивал. В её голосе звучала тоска — не по прошлому, нет, — по своему месту, по корням.
— А соседи как? — продолжала она. — Живы ли? А колодец? Там же вода чистая. Лучше не пила. А яичко свежее, прямо из-под курицы. А бабы на завалинке, разговоры… — тут голос её дрогнул, осёкся. — Поеду я. Поеду. Дом свой обниму, к земле родимой припаду.
Надежда слушала молча. Она мешала суп. В окна лились звуки гармони, песни, крики. Вечер Победы продолжался.
В какой-то момент Надежда вышла на крыльцо. Прислонилась к косяку, глядя в вечер. Звезды уже загорались. Где-то за огородами стреляли в воздух, кто-то пел «Катюшу».
Она вдруг подумала о Никите Александровиче.
Интересно, как он поживает? Не пишет. От первого письма — ни строчки. А ведь так много было в том письме. Боли. Благодарности. Тепла. Она тогда не написала в ответ. Не стала. Потому что у неё был Егор.
Егор…
Всю войну никаких вестей. Ни слова.
И теперь, в этот день, когда гремит Победа, когда поют и плачут, когда все обнимаются, — она стояла одна. Без Егора. Без ответа. Только Васятка — доказательство, что он был. Что любил.
— Возвращайся, — прошептала она в темноту. — Хватит воевать. Победа.
Музыка звучала всё громче. Надежда вернулась в дом. На столе уже стояли кружки, лежал хлеб, картошка в мундире. Клавдия расскладывала ложки, как в праздник. Даша вошла, щеки горели.
— Вовка сказал, что всё теперь по-другому будет.
— И правда, — отозвалась Клавдия. — У всех всё впереди. Жить теперь надо. Жить.
А за окном, под холодными звёздами, по-прежнему пели. Пели и не уставали. Потому что всё — впереди.
Утро выдалось тихим. Небо было светлым, с едва заметными перьями облаков, и воздух — прохладным, бодрым. Вовка проснулся рано. Не успела растопиться печка, как он уже натягивал сапоги, в два прыжка оказался у двери и крикнул:
— Я на станцию! Узнаю, когда поезд!
Клавдия кивнула, не удержав улыбки. Надежда только махнула рукой:
— Останемся мы с Васяткой одни.
Вовка мчался по улицам, надеясь на хорошие известия. Возвращался взмыленный, радостный.
— Завтра вечером! — объявил, влетая в избу. — Вечером будет состав, до самой Тихоречки! Там пересадка, а дальше — до нашей станции рукой подать!
Лидия Николаевна встала с утра, как на праздник. Подтянутая, в чистом переднике, волосы убраны.
-Значит, завтра прощаться будем, - она старалась сохранить бодрость. В глубине души надеялась, что сразу дом не опустеет: Надежду могли не отпустить.
Надежда накинула старый мужской пиджачок, который использовала вместо плаща, и вышла. Тихо прикрыла дверь.
Дорога до госпиталя показалась непривычно короткой. Всё казалось знакомым: скрип калитки, облупленный угол здания, лавочки в тени деревьев.
Главврач — Алёна Ильинична — уже сидела у себя в кабинете, в очках, с бумагами, аккуратно разложенными по стопкам. Когда Надежда постучала и вошла, та сразу подняла голову. В глазах читались внимательность, строгость и усталое тепло.
— Надежда Андреевна… — сказала она, откладывая ручку. – Доброе утро. Что-то срочное?
— Алёна Ильинична, я пришла просить… отпустить меня, — тихо сказала Надежда, не садясь. — Мама рвётся домой. Снег давно сошёл, надо успеть огород вскопать. Да и дом — требует рук. Мама одна не справится, надо помочь.
Главврач вздохнула. Посмотрела на женщину, которая отработала рядом с ней весь этот страшный год. Стойко, молча, день за днём.
— Вы у нас… — она сняла очки. — Большой профессионал. Мало таких. Я до сих пор помню, как вы спасли Мишку, того молодого артиллериста. С температурой под сорок, с тяжелой раной. Никто не верил, а вы остались. Дежурили трое суток. А Никита Александрович… Да много таких.
Надежда молчала. Алёна взяла паузу. О чем-то напряженно думала.
— Раз просите — отпустим, — тряхнула головой Алёна Ильинична. — Победа всё изменила. Люди возвращаются домой. У каждого должен быть дом. За это воевали.
Она встала, подошла, взяла Надежду за руку.
— Спасибо вам. За всё. И помните, — её голос стал мягче. — Вы мне обещали: учиться дальше. Вы не просто сестра — вы врач в душе. У вас руки — как у хирурга, и сердце — как у матери. Обещайте, что будете врачом.
— Обещаю, — прошептала Надежда. — Я… попробую.
— Вы не «попробуете». Вы будете.
Когда Надя вышла из кабинета, солнце уже стояло высоко. Пахло сиренью. Пахло началом.
В перевязочной Надежду провожали, как родную. Лиза обняла, расплакалась, вытирая лицо краем халата. Старшая сестра Тамара сунула в карман платочек, прошептав: «На дорогу, чтоб с собой был наш кусочек».
С ранеными было особенно тяжело. Сёмка, тот самый мальчишка без ноги, только-только отходил от операции, долго держал её за руку.
— Надежда Андреевна, — прошептал он, — а можно я напишу вам письмо? Просто… мне спокойнее, когда вы рядом. Даже в письме.
— Пиши, Сёма, конечно. И держись. Поправишься, домой вернешься, всё образуется.
— Я в техникум пойду. Инвалидов берут. Я стану инженером. Пусть без ноги, но с головой.
— Вот и умница, — сказала Надежда, и ком подступил к горлу.
Многие солдаты протягивали руки, кто-то — просто кивал, кто-то просил: «Не забывайте нас».
Надежда шла по коридору, и всё казалось последним: эти стены, запах карболки, голоса за дверями. Как будто снимали бинт с живой кожи — больно, но нужно.
Когда она вернулась домой, Лидия Николаевна плакала.
— Я думала, что не привяжусь, — говорила она, вытирая глаза. — А вы мне, как родные. Вон и Васятка, и Вовка.
А Клава – как сестра.
— Вы с Дашенькой нам родные, — говорила Клавдия. — Без вас мы бы и не выжили.
Ужин в тот вечер был, как проводы. Картошка с луком, хлеб, вино — откуда-то достали. Все сидели тесно за столом, смеялись, вспоминали.
Когда стемнело, Даша вышла на крыльцо. Вовка сидел там же, где и вчера — на лавочке.
— Всё, теперь точно уезжаете все вместе, — будто уточняла она.
— Да. Вечером. Пораньше пойдем, вдруг народу много.
— Писать будешь?
Он кивнул.
— Конечно.
Он посмотрел ей в глаза. Тихо добавил:
— Буду помнить.
Даша села рядом. Они молчали. Просто сидели. Потом она тихо наклонилась и поцеловала его в щёку.
— Прощай, Вовка.
— Не прощай, — прошептал он. — До свидания.
В ту ночь спали плохо. Тишина была не как раньше — не от тревоги, а от полноты. Все знали: следующий день всё изменит. Начнётся новый путь. Возвращения.
Утром Лидия Николаевна молча достала бочонок с засоленной капустой, клала в мешочек хлеб, а потом, совсем неслышно, сунула Надежде узелок.
— На дорогу, — только и сказала. — Там сало, лук, крупа. Хватит на первое время.
Клавдия сняла с вешалки старенький мужской пиджак — тот самый, с чужого плеча, что когда-то дала её напарница по госпиталю. В нем сейчас ходила Надежда. Перевернула наизнанку, залезла под подкладку, стала пришивать тряпицу. В неё были завернуты деньги.
— Это я немного скопила, — тихо сказала она Надежде. — Тогда, как выдавали зарплату - откладывала. Дома пригодятся. Я этот пиджак сама надену. Сохраню.
Милые мои читатели. Очень бы не хотелось вас расстраивать, но сегодня будет одна часть.