Виктория бережно собрала чашки, будто не посуду — память. Всё расставила по подносу: чай недопит, слова недосказаны, улыбки разошлись, как гости. Праздничная скатерть теперь казалась уставшей — вся в пятнах, разводах и еле заметных следах чужих жизней.
Юбилей прошёл. Ушёл. Осталась пустота, как после яркого спектакля — аплодисменты стихли, а на сцене кто-то забыл зонт.
Голова ныла, как после бестолкового сна. Того самого, в котором вроде и ты, но как будто кто-то другой.
— Ну что, Вика, как ты? — Наталья стояла в дверях кухни, не решаясь заходить. Она одна осталась, как всегда. Тихая, надёжная. Та, кто никогда не уходит первой.
Виктория не ответила. Только собрала со стола тарелки и поставила их одну на другую, будто строила башню из обид.
— Вика, ну не молчи ты так, — Наталья подошла ближе и осторожно коснулась руки. — Я же вижу, у тебя всё внутри дрожит.
— А что мне говорить? — Виктория резко выдернула ладонь и швырнула салфетки в мусор. — Пять лет! Пять лет как на витрине: «Счастливая семья». А она — при всех! — опять это: «Если бы не я, ты бы на улице жила». Как будто я к ней босиком с вокзала пришла!
Она села на табурет, обхватила голову руками, и голос её стал другим — тише, вытертым, как старая рубашка.
— Пять лет назад я работала. Деньги были. Свои. Я Сергея любила, не потому что крыша над головой...
Наталья молчала. Вслушивалась. Не перебивала.
— Вот иногда думаю, зря я тогда пошла на это всё. С ипотекой... Банк бы и другой одобрил, просто подождать надо было. Месяцев шесть. Ну, может, год. Сама бы справилась.
— Но ведь она правда помогла, нет? — Наталья спросила это осторожно, как врач, прикасающийся к старому шву.
— Помогла? Знаешь, чем? Звонком. Знакомой своей в банке. Елене Сергеевне. А у меня там не хватало пары тысяч в справке, ну совсем чуть-чуть. Вот эта Елена и «не заметила». И теперь я должна на коленях ей за это кланяться?
Она вскочила и принялась расхаживать по кухне. Шум шагов её перебивал собственные мысли.
— Она ведёт себя так, будто лично деньги внесла, понимаешь? Как будто квартиру купила, а не я!
— Но ты же действительно сама всё выплатила?
— Да! Сама! За три года. Как только меня повысили, я удвоила платежи. Ни копейки от неё. Ни от Сергея. Только от меня.
— А он? Что он? — Наталья сжала губы.
— А он между. Как занавеска в окне: вроде закрывает, а свет всё равно лезет. Говорит, "мама не со зла", "не бери в голову", "просто пошутила". Шуточки такие. Я смеяться должна?
Щёлкнул замок. Сначала ключ, потом лёгкие шаги. Мужские. Сергей.
— Всё, тише. Вернулся, — Виктория шепнула и отступила к мойке.
Сергей вошёл, усталый, как после долгой бессмысленной лекции. Пиджак снял молча.
— Мама нормально уехала, — бросил он, глядя мимо.
— Ну, я, пожалуй, пойду, — Наталья поднялась, поправляя ремешок сумочки.
— Останься, — тихо попросила Виктория, но подруга уже натягивала пальто.
— Созвонимся. Не держи в себе, поговори с ним. Спокойно, по-человечески.
Она ушла. Как уходят люди, когда понимают, что не помогут. Не сейчас.
Сергей налил себе воды. Сделал глоток.
— Мама опять?
— А ты как думаешь? — Виктория скрестила руки.
— Она не хотела тебя задеть. Просто... не так выразилась.
— Ты это серьёзно? Она постоянно так "не так выражается". И каждый раз — в мою сторону.
— Но ведь она тебе помогла...
— Да не деньгами же! Просто позвонила! А я потом три года жила на гречке и кофе, чтобы выплатить это всё! И что теперь? Всю жизнь на цыпочках перед ней?
Он поставил стакан. Глухо, как точку в споре.
— Для неё это был риск. Вдруг бы ты не справилась...
— Я справилась. Сама. Без ваших "вдруг".
Он замолчал. И стало понятно: разговора не будет.
Виктория подошла к окну. За стеклом темнело, как в душе.
— Я ей благодарна. Правда. Но я не вещь, которую купили. Я — человек. И я больше не хочу за это платить.
Всё это началось не сразу. Сначала — один укол. Потом второй. Потом стало нормой: каждое появление Маргариты Ивановны сопровождалось дежурным напоминанием, что Виктории без неё «и жить-то было бы негде». Превратилось в такой привычный ритуал — как чашка чая после ужина. Только чай согревает, а тут — мороз по спине.
— Ты всё чаще забываешь, что к старшим надо уважительно, — сказала как-то Маргарита Ивановна, аккуратно прихлёбывая из своей любимой чашки с синим узором. — Я же помню, как всё было. Если бы не моя поддержка, ты бы сейчас ютиться продолжала в съёмной конуре.
Сергей, как обычно, вздохнул, попытался вставить:
— Мама, ну пожалуйста... — и тут же притих. Потому что взгляд у матери был такой, как у учительницы, которую перебили на середине формулы.
— Нет, пусть послушает! — голос у неё сделался металлическим. — А то ходит тут, как королева, будто сама всё добилась! А я, выходит, никто?
После таких сцен Виктория с Сергеем ругались. Не бурно — тихо, измотанно, как люди, у которых уже нет сил спорить.
— Просто потерпи, — уговаривал он. — Она же не со зла...
— А с чего тогда? — устало спрашивала Виктория. — С великой любви? Или с радости, что мне досталась квартира в кредит?
Годы шли. Виктория строила карьеру. Сергей занимался своим менеджментом — чем именно, она давно уже перестала уточнять. Квартира давно была выплачена — до последней копейки, без участия свекрови и супруга. Но ощущение долга — липкое, как пролитый сироп — не уходило.
В один вечер Маргарита Ивановна пришла на ужин. Без приглашения. Вошла, как в своё, оглядела кухню и села за стол. Виктория поставила перед ней запечённую курицу, салат и что-то ещё, чего она уже не помнила — еда в такие вечера была просто фоном.
— Мама, ты вроде хотела что-то обсудить? — начал Сергей, накладывая ей овощи.
— Хотела, — кивнула Маргарита Ивановна. — Разговор будет серьёзный.
Она отпила воды и посмотрела прямо на Викторию. Глаза — холодные, но не злые. Скорее, какие-то... учётные.
— Мне, знаешь, не двадцать. И не тридцать. Надо думать наперёд.
— Со здоровьем что-то? — озабоченно спросил Сергей.
— Да при чём тут здоровье, — отмахнулась она. — Я про справедливость. Виктория, ты мне должна. И пора бы вернуть долг.
Виктория замерла. В руке — вилка, на ней кусочек курицы. Вилка зависла в воздухе.
— Простите, а в каком смысле — должна?
— В прямом, — свекровь промокнула губы салфеткой. — Я помогла с жильём. Ты обязана. Я считаю, ты должна оформить на меня долю. Ну, треть хотя бы.
Вилка легла на тарелку. Тишина повисла густая, как под одеялом.
— Повторите, пожалуйста?
— Долю. Квартиры. Без меня у тебя бы её не было. Справедливо, считаю.
Виктория встала. Медленно. Без резких движений, как человек, которого вывели из себя, но он ещё держится за остатки терпения.
— Вы даже копейки туда не вложили. Ни одной. Зачем вам треть?
Сергей тут же вспыхнул:
— Как ты разговариваешь с моей матерью?!
— А ты слышал, что она сказала? — Виктория обернулась к нему. — Отдать ей треть квартиры. Просто так. За телефонный звонок шестилетней давности.
— Это был не просто звонок! — вмешалась Маргарита Ивановна. — Это была помощь. Я изменила твою судьбу!
— Тогда измените обратно. И выйдите из моего дома, — голос у Виктории был тихий, но очень уверенный.
— Что?! — глаза у свекрови полезли на лоб.
— Уходите, — Виктория уже стояла у двери. — Сейчас же.
— Серёжа! Ты это слышишь?
Сергей встал и подошёл к жене.
— Ты не в себе. Немедленно извинись.
— Нет.
— Маргарита Ивановна, — Виктория повернулась к свекрови. — Прошу вас покинуть мою квартиру.
— Твою?! А как же Серёжа? Он муж!
— Квартира оформлена на меня. Я её купила до брака. — И добавила, чуть тише: — С вашей помощью, да. Но платёжки все — мои.
— Вон! — и распахнула дверь.
Свекровь медленно встала, гордо выпрямилась, взяла свою лакированную сумочку и вышла, хлопнув каблуками.
Сергей стоял бледный, как мел.
— Ты сошла с ума.
— А ты — нет? Долю квартиры... Серьёзно?
— Она имеет право. Это... долг.
— Я ничего не должна. Ни долю, ни благодарственное письмо. Хватит.
Сергей схватился за голову.
— Эгоистка. Я всегда знал.
— Спасибо за откровенность.
— Всё, я ухожу. К маме.
— Вот и иди.
Через три месяца Виктория подписала бумаги. Всё было тихо. Без сцен. Квартира продана. Куплена новая, с окнами во двор и кухней побольше.
Когда грузчики ушли, и тишина встала в новой квартире, как в храме, Виктория подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу и прошептала:
— Теперь я никому ничего не должна.
И впервые за долгое время ей стало по-настоящему спокойно.
Конец.