Дрожь пробрала Алину до самых костей, когда над ее склоненной головой, будто грозовая туча, навис грозный голос матери:
- Алинка, скотина-то кормлена? Или опять над книжулькой своей корпела весь вечер? – Клавдия Петровна сверлила дочь тяжелым взглядом. – А Зинка где запропастилась?
- Все сделала, мама, и по двору, и в доме управилась. Как ты велела. А Зина… не знаю, убежала куда-то, наверное, погулять… – Алина лишь растерянно повела плечами.
- Погулять? Ну, пускай дитятко развеется, намаялась, поди, в своей гимназии… – материнский взор тотчас смягчился, теплея на глазах.
…Алина была всего на год моложе Зинаиды, они росли почти ровесницами. Но судьба распорядилась так, что Зинка стала безусловной материнской отрадой. Возможно, потому что была точной ее копией – такая же высокая, ладная, с тяжелой русой косой до пояса, с ямочками на свежих щеках и васильковыми очами. Алинка же пошла в отца, а точнее – в его мать. Такая же смуглянка, невысокого росточка, крепко сбитая, угловатая, словно мальчишка. Клавдия Петровна бывшую свекровь терпеть не могла, и та платила ей той же монетой. И, по всей видимости, само существование Алины служило ей немым укором, напоминанием о той, кого и на свете-то давно не было. Но память, как известно, цепче любой реальности…
Вот и выходило, что во всех бедах, больших и малых, виноватой всегда оказывалась Алина. Даже если ее вины и в помине не было. Зинка училась из рук вон плохо, частенько убегала с занятий, по хозяйству помогала только для вида, дерзила и матери, и наставникам – но ей всё прощалось. На любые ее выходки мать лишь сокрушенно качала головой.
- Ох, Зинаида, доиграешься ты у меня, своевольная! Вот как возьму ремень да пройдусь по твоим ногам резвым, чтоб знала! Или запру в избе, чтоб на улицу носа не казала! Мигом за ум возьмешься, за учебники сядешь!
Но ни ремня по ногам, ни заточения в «избе», ни даже легкого шлепка Зинка отродясь не знала. Мать прощала ей абсолютно всё. В отличие от Алины, которая и в учебе старалась, и вся домашняя работа лежала на ее плечах. Но что бы Алина ни делала – всё было не так, всё не по сердцу, всё не вовремя. В детстве Алина часто мучилась вопросом – что же с ней не так? Почему мать вечно ею недовольна? И лишь повзрослев, горько осознала – что бы она ни предприняла, какой бы подвиг ни совершила, всё равно осталась бы плохой. Потому что мать ее попросту не любила. Вот и вся разгадка.
Когда Алине стукнуло семнадцать, и она самозабвенно грызла гранит науки, Зинаида с головой ушла в амурные приключения. И потеряла голову от какого-то заезжего молодца. Служебная поездка его через три месяца подошла к концу, и предмет ее страсти отбыл к постоянному месту службы, оставив Зинке на память лишь туманные обещания да заметно округлившийся живот. Узнав о таком повороте, Клавдия Петровна только руками всплеснула.
- Ох, горе ты мое луковое... Ну что за девка непутевая, а, Зинка? Ох и беспутная! Говорила же я тебе, учись, доченька, учись прилежно. А ты что натворила? Эх, был бы отец твой жив, что бы он тебе сказал, а? Уж он бы с тебя шкуру спустил! Скажи спасибо, что мать у тебя отходчивая. Другая бы по щекам отхлестала, не посмотрела бы…
Но сколько ни кричи, сколько слез ни лей, а дитя появилось на свет. Девочка, нарекли Дашей. Зинаида месяцев пять изображала из себя примерную родительницу, но потом повстречала нового приезжего кавалера, снова воспылала страстью и на сей раз умчалась с ним вить семейное гнездышко в город, оставив крохотную Дашу на попечение бабушки и младшей сестры. Так, на время, пока жизнь не устаканится...
- Ох, святые угодники! Вот ведь непутевая, так непутевая! Что ж теперь делать-то будем… Что ж делать…
…А жизнь неслась вперед, не притормаживая на крутых виражах. Алина окончила училище и, сама не зная как, осталась в родной слободе. То ли из-за племянницы, забота о которой почти целиком легла на ее плечи, то ли по какой-то другой, неведомой ей самой причине…
Мать начала сдавать как-то внезапно. Вернулась однажды со службы, устало опустилась на табурет в сенях. С тоской посмотрела на Дашеньку, возившуюся в своем закутке, и тяжело вздохнула.
- Эх, Зинка, Зинка… Головушка твоя беспутная… И ни строчки от тебя, ни весточки… Хоть бы одним глазком на тебя взглянуть, а то ведь…
- Мама, да что ты такое говоришь! Увидишь, конечно, куда ты торопишься. Ты же у нас еще молодая, а уже в последний путь собралась, – попыталась улыбнуться Алина, но в груди неприятно защемило, и тихая тревога поселилась там надолго…
А поздней осенью, когда стылый ветер срывал с деревьев последние листья, не стало и Клавдии Петровны. Тихо, во сне, сердце отказало. Словно свеча догорела. Алина осталась за главную. И за хозяйку в доме, и за кормильца, и за мать для Дашеньки… А когда справили полгода, стала разбирать материнские бумаги. Старенькая, потертая папка с выцветшими тесемками. А внутри – завещание на дом. И всё до копейки отписано Зинке, непутевой. Такова была материнская воля. Алина долго сидела над этим казенным листком, тяжело вздыхая. А потом... смирилась. Иного от матери она и не ждала. Старшая дочь всегда была для нее светом в окошке…
Зинаида объявилась в слободе, когда Даша уже заканчивала выпускной класс. На пороге стояла эффектная блондинка в вызывающе коротком платье и на головокружительных шпильках. В ней едва угадывалась прежняя Зинка. Алина не сразу ее признала.
- Ну что, не признала, сестрица? А я тебя – сразу. Как была серой мышкой, так и осталась. Да ладно, не дуйся, я ж по-доброму, – хохотнула она с какой-то базарной развязностью. – А ты, дочурка, что ж мать родную не встречаешь, не обнимаешь, а? Словно чужая! – она шагнула к Даше. Та инстинктивно отпрянула. Зинка это заметила, скривила губы. Всё поняла.
Стали жить втроем. Да только жизнью это назвать было трудно. Зинка пропадала до рассвета, возвращалась нетвердой походкой. Затем затевала ссоры, кричала. То Алина ей не так угодила, то Даша не эдак посмотрела. Наскандалившись, отсыпалась до вечера. А потом всё по новой. В один из таких вечеров Алина, вернувшись с работы, застала Дашу на скамейке у ворот. Их скромные пожитки были бесцеремонно свалены в кучу у калитки, словно выброшенный мусор.
- Выставила нас Зинка… Что же нам теперь делать, где жить-то, мамочка? – у Даши глаза были на мокром месте.
- Не плачь, родная, что-нибудь придумаем, – обняла ее Алина. – Всё наладится, вот увидишь.
В это время мимо проходила соседка, женщина преклонных лет, Анна Кузьминична. Жила она одна, слыла нелюдимой, но справедливой. Остановилась, с любопытством разглядывая их.
- Алина, дочка, что это у вас тут стряслось? Перебираетесь куда, что ли? – поинтересовалась она.
- Нет, тетя Аня, не перебираемся. И рады бы, да некуда. Вот, кров ищем. Может, комнату сдаете, случайно? – Алина с отчаянной надеждой посмотрела на старушку.
- А отчего ж не сдать? Отчего ж… Сдаю. Хоромы у меня большие, всем места хватит. И платы не возьму. По хозяйству подсобите, снедь приготовите, водицы принесете. Мне самой уж не под силу. Старая я… Согласны?
- Согласны, тетя Аня, еще как согласны! – Алина от радости чуть не бросилась ей на шею… Так и зажили они втроем: Анна Кузьминична, Алина и Даша. Хозяйка на своих постоялиц нарадоваться не могла. Всем товаркам уши прожужжала о своих квартирантках. Как у нее в доме чисто стало, светло, и ароматами сдобы потянуло. Какая Алина у нее рачительная, и Дашенька – умница и красавица…
А зимой, под самое Новолетье, не стало Анны Кузьминичны. Легла вечером почивать, перед образами перекрестившись, а поутру не пробудилась… Схоронили бабу Аню на старом слободском погосте. Из родни у нее только они и были – Алина да Даша. А на следующий день к ним в дом пожаловал нотариус. Оказалось, Анна Кузьминична еще при жизни составила дарственную. Всё свое добро, включая и счет в городском банке, оставила им – Алине и Даше. Вот такие бывают в жизни удивительные повороты…
…Зинка же, после очередного загула, уснула с непотушенной сигаретой. Вспыхнувший пожар едва не стоил ей жизни – успела выскочить в последний миг, чудом уцелев. Покуражилась еще немного в слободе, а когда местные ухажеры поразбежались, подалась восвояси, только ее и видели…
А через неделю была годовщина со дня ухода матери. И вот, накануне, Алине привиделся сон. Будто Клавдия Петровна, в том самом темном платье, в котором ее и проводили в последний путь, бродит по пепелищу их старого дома и горестно причитает:
- Ох, святые угодники, ну что за девка беспутная, Зинка моя! Ох, и беспутная! Хорошо, я вовремя подоспела, разбудила ее. А то бы угорела. Вместе с домом этим проклятым сгорела бы…
Алина проснулась в ледяном поту. Села на постели, обхватив себя руками. И такая жуть ее взяла, такая безысходность. Вот она, материнская любовь. Даже с того света свою любимицу не оставит, на помощь придет. А на нее, Алину, ей всегда было наплевать. Долго так сидела Алина, до первых криков петухов, а потом забылась тревожным сном, в котором видела Дашеньку – румяную, счастливую, а рядом с ней статного юношу, глядящего на нее с нескрываемым обожанием. И Даша так весело смеется, щеки горят…
Проснулась Алина с удивительным чувством легкости. Тоска, терзавшая ее сердце, отступила. Жизнь, вопреки всему, продолжалась. И кто знает, сколько еще светлых страниц ей предстояло перевернуть?
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку❤️