Копирование текста и его озвучка без разрешения автора запрещены.
«- Родне своей ты нужен, а вот княжеской семье — нисколько! Слишком много ты мечтаешь о чудесах, Мима! Жизнь не всегда идёт по нашим планам. Смирись и займись тем, что есть у тебя сейчас. Подумай о своей матери, о своих младших братьях и сёстрах, которых нужно содержать! У нас есть и обязанности пастуха, которые нужно выполнять, не забывай об этом! — Байди покачал головой, глядя на своего товарища с добротой и сочувствием.
Суровые, строгие силуэты гор стояли недвижимо, как древние жрецы, давно обратившиеся в камень. Окутанные мягкой дымкой, они величественным кругом возвышались над долиной, в которой утопало село Цайн-Пхьеда... Ветер, опьяневший от утренних ароматов чабреца и горного шалфея, шептал незримым голосом, запутываясь в густых зарослях рододендрона, и лишь облака, словно призрачные стада, неторопливо пересекали ущелье.
Здесь, в сердце Мелхисты, природа блистала всеми красками весны. Стоял месяц Тушоли-бутт — время, когда земля начинала цвести и благоухать, точно красавица, пробуждающаяся от долгого зимнего сна. Цветочная мозаика покрывала луга, переливаясь всеми оттенками, будто россыпь ярких самоцветов. Растения нежились на широком просторе, и искрящаяся роса лежала в их лепестках. Её маленькие драгоценные кристаллы отражали солнечные лучи, создавая образ некоего сказочного мира. Вечерняя весенняя заря медленно разливалась по небесам, окрашивая их в алые и розовые оттенки, словно бы сама Тушоли своей кистью касалась природного холста... Всё живое ликовало в предвкушении большого праздника в честь покровительницы любви и плодородия.
Воздух был пропитан сладким ароматом, смешивающимся с прохладным дыханием вершин. Дымные золотящиеся облака, словно туманное покрывало, окутывали зелёные берега горной речки Меши-хи и курились у самих вод... Вдали виднелся густой сосновый лес.
На крутом склоне, усыпанном россыпью глыб, располагался маленький невзрачный кош — приют пастухов, сложенный из камней. Сторожевыми псами вокруг лежали камни, а над ними словно вытягивалась в небеса голубоватая сигнальная нитка — свидетельство о том, что убежище заселено. Этот лазоревый дымок напоминал об уюте внутри, о тепле домашнего очага, о простых радостях пастушеской жизни... Ниже, в объятиях бархатистой и мягкой, словно изумрудный шёлковый ковёр, травы, расстилалась тихая котловина; там, мирно жуя сочные побеги, паслись овцы — серо-белые, как речная галька после весенних потоков.
Тени от хребтов ползли вниз, переплетаясь с солнечными лучами, натянувшимися, как золочёные струны небесного пондура... Присев на мягкую траву, наслаждаясь теплом весеннего дня и вдыхая сладкий аромат весны, два пастуха вполглаза наблюдая за отарой. Они устроились под раскидистыми ивами, в задумчивости склонёнными над зеркальным родником. Шелест листьев, вместе с мелодичным плеском ручья, ненавязчиво вплетался в неспешный разговор двух друзей.
Мима, сын вдовы Дахки, всегда чуть отстранённый и одолеваемый внутренней тревогой, сидел на замшелом камне, будто стремясь слиться с горным пейзажем. Парень был долговязым и худощавым, точно жеребёнок, случайно забредший в крутые горы; все движения его казались отрывистыми и нескладными. Узкие, впалые его щёки испещрены были шрамами от оспы, походившими на следы мелкого дождя, навечно отпечатавшиеся на каменистой почве. Кривоватые зубы торчали вразнобой, и потому улыбка, которую он так редко позволял себе, выглядела неуклюжей, вызывая у односельчан насмешливую жалость или презрительное снисхождение. Одежда, грубо сшитая и заштопанная сотней заплат, висела на нём нелепо и безыскусно; полустёртый войлочный башлык сидел слегка набок, скрывая спутанные волосы цвета горелого вереска. Мима был ещё молод, но уже обременён заботами. Он занял место старшего в своей семье, оставшейся без отца.
Зато глаза молодого пастуха были глубокими и живыми — они сияли тихим восторгом и одновременно прятали безнадёжный сумрак страсти, обречённой на молчание... Уже долгое время он был пленён недоступной красотой княжны Мархи, дочери гордого Олхудзура, которая стала для него и сладкой отравой, и горчайшей скорбью. В его памяти то и дело всплывал тот день, когда он впервые увидел её на роднике, когда они оба были ещё детьми.... Она стояла у воды, прекрасная, как весенний лепесток, купающийся в солнечных лучах, с иссиня-чёрными косами, струившимися в ветре, с очами, тёмными и глубокими, как два бездонных омута в ясный день... С тех пор образ её не покидал Миму ни на мгновение, и он не мог думать ни о ком другом. Охваченный очарованием природы, он размышлял вслух, но сердце его было переполнено чувствами, которые он не мог выразить словами…
- Байди, — тихо заговорил Мима, не отводя взгляда от горизонта, — помнишь тот день, когда мы впервые встретили тут Марху?! С тех пор моя душа не знает покоя.
Подпасок Байди, его верный помощник, лежал неподалёку на спине, вдыхая аромат цветущего разнотравья и безмятежно разглядывая синеву небес, чуть тронутую перистыми облаками... Он взглянул на своего товарища с весёлой усмешкой.
- Ты опять о ней думаешь, — неодобрительно отметил Байди, вынимая травинку изо рта и пуская её по течению ветра. — Конечно, как можно забыть такое?! Ты тогда так растерялся, что едва не уронил свой шодаг в воду!
Мима грустно улыбнулся:
- Да я и на шал-шодаге [1] ради неё играть выучился, чтобы выражать свою любовь через музыку… Но что толку?! Ей было всего двенадцать лет, когда я увидел её впервые здесь, у ручья... Мне её никогда не забыть, а она… отвернулась от меня после глупой размолвки на ровном месте! Теперь вместо себя она посылает за водой служанок…
Байди нахмурился и тут же усмехнулся:
- Ты, Мима, как и всегда, витаешь в облаках. Ну, когда ты поймёшь, что между вами — огромная пропасть? Твоя Марха — дочь могущественного князя. С чего бы Олхудзуру согласиться на её брак с тобою, пастухом?! Как ты думаешь, что он скажет, если как-нибудь узнает о твоих чувствах к его дочери?! Ты же знаешь, что у тебя нет ничего, кроме овец и этих шодагов!
Мима не осознавал, что сердце Мархи, возможно, навсегда останется для него закрытым… Сейчас он самозабвенно говорил о ней, едва угадывая присутствие товарища рядом. Слова его лились, как мелодия, в которой звучали любовь и тоска:
- Она ступает так легко, словно ноги её не касаются земли… Ты представляешь, Байди, когда она проходит по селу, даже птицы замолкают и разлетаются, уступая ей дорогу, — печально улыбался Мима, поглаживая траву тонкими, нервными пальцами.
Байди же выглядел более практичным и рассудительным, чем Мима. Он не отрывал взгляд от стада и не утруждал себя пустяками.
- Скоро начнётся праздник в честь Тушоли… — снова заговорил Мима, глядя в небо, где медленно проплывали лёгкие парные облака. Его задумчивые глаза блестели мечтательным огнём. — Я слышал, что князь Олхудзур устраивает большой пир в честь богини любви и плодородия…
Байди, который уже не раз слышал от Мимы об этом празднике, лишь кивнул. Он знал, что мысли друга уже далеко отсюда — он вернулся на три года назад, в тот день и час, когда впервые увидел Марху...
- Помнишь, Байди, как в прошлом году мы с тобой слушали её песенки у родника под мою свирель?!
- Ты, брат, не забывай, что в прошлом году Марха считалась ещё ребёнком! — хмыкнул Байди, теребя стебелёк овса. — А мы с тобой уже мужчины.
- Но теперь кажется мне иногда, что в груди у неё нет сердца, — не слушая, продолжал Мима, — чистый лёд… Как мне его растопить?!
Приподнявшись на локте, Байди взглянул на товарища. В глазах его читались сочувствие и беспокойство:
- Сердце у всех одинаковое, Мима, — из плоти и крови; разве что у княжеских дочек оно маленько глубже запрятано под золотом и шёлком...
Мима не отступал, глаза его горели надеждой:
- Может, она услышит мою музыку и поймёт, как много для меня значит! Ей было всего двенадцать лет, когда я увидел её у ручья... Она стояла там, словно маленькая хи-аьзни [2], с блестящим кувшином на плече... С тех пор я не могу её забыть. Всё это — словно заклятие, от которого нет спасения.
Байди покачал головой:
- До чего ты наивен, Мима! Не давай своим чувствам затмевать твой разум.
Голос Байди звучал по-деревенски крепко:
- На что зря терзать душу пустым страданием? Глянь, сколько вокруг живых дел, верной работы! Ты мог бы стать первым пастухом в селе — все тебя хвалят, овцы твои жирны, шерсть их бела, что первый снег. К чему губишь себя понапрасну ради Мархи?.. Прежде всего помни то, что она — княжна, а ты — пастух. Не стоит тебе и думать о ней.
- Ты здраво говоришь, Байди, — глухо протянул Мима, не в силах скрыть дрожь в голосе. — Но сердце моё не слушает разумных речей. К ней оно тянется, и никак не удержать его в клетке… Хватило бы и малой надежды, чтоб только живым остаться.
- Да не для нас с тобой княжеские дочки рождаются, брат! — вздохнул глубоко Байди, пытаясь понять, что же сказать, чтобы утешить друга. — Для знатных она, — для сынов лучших родов Мелхисты... А наше дело — пасти овец, отгонять волков да песнями коротать вечера в тени костра.
Но Мима почти не слушал его. В его голове снова крутились воспоминания о том дне, когда он впервые увидел княжескую дочь у ручья, — её личико, будто вырезанное из мрамора, её карие глаза, сияющие, как звёзды... Смех Мархи звучал для него, как песня ветра среди сосен... Парень просто пропал от её красоты. С тех пор он изливал свою тоску в музыке, самоучкой учился играть на шодаге, звуки которого казались ему единственным утешением.
- Но ведь она ко мне приходила, — упрямо возразил он, — приходила к роднику, виделась со мной!.. Мы разговаривали, смеялись, пели вместе… Потом слегка поссорились… но мне кажется, это именно оттого, что она тоже что-то чувствовала ко мне! Я просто не могу поверить, что Марха вдруг меня разлюбила…
Байди покачал головой, словно старший брат, который знает больше и видит дальше:
- Марха — красотка и кокетка. Она может играть мужским сердцем, как игрушкой, и не забывай главного: её отец — князь!
- Теперь она больше не приходит к роднику, — продолжал Мима, будто разговаривая сам с собою. — С тех пор, как мы поссорились, она посылает сюда только своих служанок!
В ответ Байди лишь пожал плечами и снова лёг на траву, наблюдая за редкими облаками, плывущими по небу… Горный ветер подул сильнее, принося с собой запахи весны и далёких земель.
- К тому же, — Мима сжал кулаки, — говорят, что у них в замке сейчас гостит пховец, Торола-Жаворонок, который в сражении спас жизнь нашему князю. Что, если Олхудзур именно ему и предназначил дочь?! По селу ходят слухи, что отец выдаст Марху замуж за этого джигита из Пхейн-Муохк... Говорят, Жаворонок этой весной опять выступит на музыкальном состязании… а ведь там будет и она, Марха!
Мима насупился, лицо его омрачилось тенью сомнений, а в глазах сверкнули искры ревности.
- Может быть, этот Торола равнодушен к ней! — успокаивал его Байди. — Он может быть хоть трижды другом князя, но это не значит, что ему непременно нужна его дочь... Я думаю, что Жаворонок здесь только ради праздника.
- Вот как? А если я всё же смогу покорить её сердце на этом празднике? — воодушевился Мима. — Сыграть перед нею на шодаге, или даже… потанцевать с ней! Может быть, если я приду на ловдзарг, она снова обратит на меня внимание…
Янтарное солнце и масса цветов под ногами как нельзя лучше действовали на настроение молодого пастуха. Взгляд Мимы скользил по сочной траве, усыпанной жёлтыми одуванчиками и голубыми колокольчиками, и сердце его наполнялось радостью. Мима в своём воображении уже танцевал с Мархой на празднике, чувствуя её лёгкие шаги рядом с собою... Он представлял, как глаза княжны, сияющие звёздным светом, снова встретят его взгляд... В душе его боролись неугасимая надежда и отчаяние, но он верил, что однажды мелодия его шодага сможет рассказать её сердцу о любви лучше любых слов.
Байди вздохнул, понимая, что друг его ослеплён несбыточными грёзами.
- Мима, послушай меня, — издалека начал он, выбирая слова с осторожностью. — Жизнь не всегда справедлива, но ты должен быть сильным. Мима, ты должен наконец понять… Ты и сам знаешь, что это невозможно! Неужто думаешь ты, что хоть один князь на свете выдал бы свою дочь за нищего пастуха, когда у неё может быть такой жених, как этот шедало [3] – и герой, и певец, и князю самому кунак?! Жаворонок отважен и красив, он — музыкант, да ещё какой, а ты собрался с ним соперничать? Ну-ну… Расскажи-ка мне, как, например, ты будешь участвовать в джигитовке без коня?! У других есть и пояс, и кинжал, а ты самый бедный из молодых людей в селе! Как можешь ты даже мечтать о том, чтобы танцевать с дочерью самого князя?!
Мима вскочил, глаза его горели страстью:
- Я не знаю, Байди!.. Но должен попытаться, пусть даже это будет последним, что я в этой жизни сделаю. Иначе буду жалеть об этом всю жизнь. Я не могу жить без неё, пойми, Байди! Мечтаю хоть раз потанцевать с ней на ловдзарге. Пусть даже весь мир будет против меня и посмеётся надо мной, если этого не случится! Но не стоять же мне просто в сторонке и смотреть, как её отдают другому! Я знаю, что беден, что наряд мой смешон, но сердце моё полно надежды и любви. Может быть… если я сыграю на шодаге перед всеми, она услышит мою душу в мелодии и наконец поймёт, что я не просто пастух… а тот, кто всё готов отдать ради неё!
Мима замолчал, глядя в небо, где кружили орлы. Небеса, прозрачные и ясные, отражали мечты его и тревоги, будто зеркало, в котором можно было увидеть и прошлое, и будущее. Сердце юноши разрывалось от боли и надежды… Он знал, что и в самом деле у него нет ничего, чтобы предложить Мархе. Даже на праздник не мог он явиться в приличном наряде: пояс его был простой верёвкой, а кинжала, по бедности, не было у него вовсе!
Байди встал и подошёл к нему. Он похлопал друга по плечу, пытаясь вернуть его в реальность:
- Мима, пусть даже Марха и не выйдет никогда за этого Торолу, ты должен быть готов к тому, что князь не даст согласия на её неравный брак — с тобой!
Но Мима был непреклонен. Отвернувшись, он стоял неподвижно и всё смотрел вдаль, в сторону селения — туда, где за стенами родового замка Эрдзие-Бе светлое платье его мечты было лишь далёкой звездой, прекрасной и навеки недоступной…
- Я буду бороться за свою любовь, — произнёс он тихо, но твёрдо. — И пусть судьба сама решит, чему быть дальше.
Сердце пастуха было полно противоречий, надежд и ревности. Грозный князь Олхудзур, его неприступная красавица-дочь и бесконечные слухи, что расползались по селу, словно рваный туман, — всё это виделось Миме непреодолимыми препятствиями… Но любовь, как горная река, находит путь даже там, где кажется, что его не было и нет!
- Не знаю, что делать, Байди! — взмолился он. — Но не могу же я сдаться просто так!
Байди положил руку на плечо друга, пытаясь поддержать его:
- Ты, Мима, парень что надо! Но жизнь — не сказка. Смотри на вещи реальнее! Бери то, что предназначила тебе судьба, и будь благодарен за это. Вот, к примеру, соседка ваша, Яхита, дочка гончара — очень хорошая девушка. А мечты... пусть они так и останутся мечтами.
- Я всё равно попробую, — тихо произнёс упрямый Мима, больше для самого себя, чем для Байди, сокрушённо цокавшего языком. — Не могу иначе.
Тем временем сгущался вечер… Внизу, на горной дороге, ведущей в Цайн-Пхьеду, громко скрипя, медленно тянулась арба. Издалека хорошо заметна была хрупкая девичья фигурка в ослепительно белом платье, под покрывалом цвета снега — священного цвета жрецов-целителей, каковых местные жители одновременно и почитали, и опасались. Яркими золотыми струйками косы вились по груди; сквозь тонкие, полупрозрачные ладони мерцала искорка… То возвращалась из Саханы в замок ученица мудрого Элгура.
- А вон, смотри, колдунья едет! — с мрачной убеждённостью резко произнёс Мима, указывая на арбу. — Сам подумай, Байди, кому под силу творить этакие вещи, как не ведьме?! И вот нет в ней той нежности, что в Мархе... хотя и вместе они росли, как сёстры.
- Глупости опять болтаешь, — твёрдо возразил Байди. — Мелх-Азни добрая, людям помогает, кто бы ни попросил. Скольких больных исцелила — счёту им нет. А судьба у неё, пожалуй, даже потяжелее нашей будет: сирота она, и пусть вырастили её в княжеском замке, а богам обрекли с детства. Хотя… кто знает, может, оно и правильно: слишком уж она такая вся… как из другого мира! Но жрецы — святые люди; где нам с тобой их понять… опять же, как-никак, она вошла в княжескую семью… Ты, Мима, прямо как бедолага Сей… как погляжу я, никакого нет понятия у вас обоих!
- А при чём тут Сей?.. — неожиданно встрепенулся Мима, отвлечённый от своих размышлений.
Но Байди спохватился, поняв, что сболтнул лишнее, и лишь, досадливо махнув рукой, замолчал. Он давно замечал, как молодой страж Башни могильников смотрит на Мелх-Азни, но уважал Сея и не хотел зря бросать на достойного парня тень досужих сплетен...
Вдруг лицо Мимы на миг изменилось. В задумчивых глазах мелькнула тень робкой надежды, он поднял голову, глядя на друга:
- А что, Байди, разве не была раньше сама княгиня Тийна простой селянкой с берегов Галайн-Ам?! Ведь Олхудзур выбрал её по сердцу своему, не смотрел на знатность рода! Будь его воля… разве не могу и я надеяться?!
Байди печально покачал головой:
- Эх, Мима!.. Так ведь он князь, слово его для всех — закон. А нам-то, простым, что до них?.. Орлицы должны держаться с орлами, а горлицы — с горлицами. Много ты на себя берёшь. Лучше прогони пустую мечту, пока не поздно!
Ветер теребил край нищенского бешмета Мимы, хлестал по загорелому скуластому лицу, будто пытался выветрить упрямое желание из души бедняка, но лишь усиливал пламя, горевшее в его глазах:
- Нет, Байди. Не верю я в непреложность судьбы! Даже самые крепкие стены когда-нибудь рушатся. Сердце человека — сильнее скал. И любовь, если она истинная, может прожечь путь насквозь, даже если перед нею горный хребет! И моё сердце, знай, будет пылать до самого конца...
Под укоризненный взгляд друга он умолк, шагая вниз по склону...
Словно белоснежные облака, осевшие на землю и разбросанные по зелёным волнам, овцы спускались с гор. Тропа серебристой змейкой петляла среди буйных зелёных лугов и перелесков, извиваясь у самой реки, чьи воды играли на солнце радужными бликами... Впереди был праздник, и Мима решил, что, несмотря на все трудности, он постарается найти в нём свою долю радости. В его сердце жила надежда, что богиня Тушоли услышит его мольбы и подарит ему счастье, о котором он так давно мечтал.
Полной грудью вдыхая душистый горный воздух, насыщенный ароматами весенних цветов, Мима чувствовал, как сердце его наполнялось решимостью... Несмотря на все трудности и сомнения, пастух был готов идти навстречу своей судьбе. Ноги сами несли его вперёд, к манящему горизонту, где за скалами скрывался новый, светлый и радостный мир...
Он шёл решительно и легко, словно ветер, несмотря на нескладную свою фигуру, уверенно направляясь вниз в селение, и продолжал свой путь в мире, полном чудес и тайн, не зная, что судьба готовит для него за следующим поворотом тропы. Каждый вдох наполнял грудь свежестью и силой. Мима смотрел в небеса, надеясь, что когда-нибудь они всё же отзовутся на его молитвы… Жизнь продолжалась. Позади оставалось заблудшее стадо вопросов и робких сомнений... И даже далёкие горы со смятением присматривались вслед горевшему безумием сердцу молодого пастуха.
* * *
А когда уставший после долгого дня Мима возвратился домой, его встретила нежданная радость. В их двор забрела белоснежная стельная самка тура — и улеглась под цветущей вишней! Это считалось благим предзнаменованием.
Младшая сестра Мимы — девочка-подросток Кемси, опустилась рядом с турихой на колени и ласкала её, гладя шелковистую шерсть турихи и кормя её с рук. Розовые лепестки, осыпавшиеся сверху, с дерева, создавали вокруг них волшебный ореол... Кемси была одета в праздничное белое платье, и её светлый облик сливался с белизной животного.
Из дома выбежала старшая сестра Мимы, белокурая Хорха, и вечерний покой был разорван её резким голосом, полным гнева и упрёка. Она бранила Кемси на чём свет стоит за то, что та износит и испачкает своё лучшее платье прежде времени, и на праздник уже нечего будет надеть... Кемси, опустив голову, оправдывалась, говоря, что хотела тоже быть красивой — не хуже весенних деревьев и этой белой турихи... В её чистых глазах светилась детская искренность, и даже Хорха мало-помалу смягчилась под чарующим воздействием этого весеннего утра. Среди цветущих деревьев, под небом, озарённым первыми лучами солнца, жизнь продолжала свой ход, сшивая судьбы людей и природы в одну волшебную ткань, каждый узор которой был полон света и надежды.»
ПРИМЕЧАНИЯ:
[1] Шал-шодаг (кист.) - двойная свирель, изготовленная из липы. Состоит из двух трубок разной длины, соединённых друг с другом в основании. Звук извлекался дуновением в обе трубки. Согласно легенде, этот инструмент был создан одиноким юношей-пастухом для того, чтобы играть грустные мелодии и выражать свою скорбь по умершим родителям и воспоминания, которые было не с кем разделить. Звуки шал-шодага вызывали неподдельную печаль и помогали облегчить тяжёлые душевные страдания. Название инструмента происходит от слов юноши «ша шиега дагар дуьйцуш», что на чеченском языке означает «излияние души с самим собой».
[2] Хи-аьзни (чеч.) – водяная дева
[3] Шедало (чеч.) – житель Шатили
ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА:
https://dzen.ru/a/aDdDKS9JcB_OPS02
НАЧАЛО ПОВЕСТИ:
https://dzen.ru/a/YvGpJtbzuHm6BuNv
ПРОДОЛЖЕНИЕ:
https://dzen.ru/a/aGLFKo81hlx-rrwJ