Есть какое-то упоение – отыскать в своей душе эхо того, что тихо-тихо звучит в живописном произведении.
Я нашёл в интернете то, что смутно рождалось в моей душе от смотрения на такую картину.
Вот оно, найденное:
«В репинских письмах того времени чувствуется линия расхождения с народниками, он не разделяет их желания избежать для России пути капиталистического развития. У художника не было вполне ясно выработанных общественных взглядов, но его высказывания ближе к идеям революционных демократов [грубо: через скорей-капитализм в социализм] нежели народников [грубо: мимо капитализма в социализм]. Его продолжает увлекать утопический социализм и он считает Запад способным к борьбе для разрешения насущных общественных вопросов, вспоминая» вероятно, события Парижской Коммуны. Его мечта о самостоятельности провинциальных центров и его представления о коммунистическом обществе также могли находиться под влиянием Парижской Коммуны…
Далее Репин говорил о своей вере в «жизнь, трепещущую добром, правдой и красотой. А главное свободой и борьбой против неправды» насилия, эксплуатации и всех предрассудков». Эти чаяния Репин связывал с событиями Парижской Коммуны, и упоминая о похоронах Бланки [свержение буржуазии ценно само по себе], умершего в 1881 году, восклицал: «Одни похороны Бланки чего стоят!»» (Лясковская).
Это написано, когда дело шло к убийству Александра II, что путанику Репину не понравилось. Но перец в том, что художник в Репине оказался, как я и подозревал по разборам других его произведений, мудрее. Мне чудилось в безнадёжности этой девочки, чуяние Репиным того, уже родившегося в социуме факта, что после Парижской Коммуны (1970) центр революционного движения из Западной Европы ушёл. – Вот так. Грубо. Чуяние. Как подсознательный идеал истины. А она в том, что кончилась революционность могильщика капитализма. Для того девочка ко всем несчастьям ещё и рыжая. Совсем последний человек.
И сознанию художника это, конечно, не дано. Да и самой девочке. Она, позируя, писал Репин, вертелась и кривлялась, хоть ей были обещаны деньги за позирование. Дитё. Веселится…
И пишу это всё я так ясно. А начиналось с очень смутной аналогии с собой. Я тоже в некотором смысле последний неудачник. Самая моя большая потеря – духовная. Историк Спицын на меня повлиял в самое последнее время. (Я его несколько раз проверял, и его слова выдерживали мою проверку. Одна очень смешная. Он сказал, что Ленин не был государственником, о чём свидетельствует его «Государство и революция», писавшееся непосредственно перед Октябрьской революцией. Я, хоть и учился в вузе, это произведение не читал. Стал читать. – Так и есть. Социализм – это строй с отмирающим государством ради самоуправления. Когда отомрёт – наступит коммунизм.) – Анекдотов два. Один – что я думал, что эту мысль родил я сам, и потому-де был стихийным левым диссидентом. Только довольно смирным. Был уверен, что лжесоциализм падёт сам собой из-за усталости даже и наверху от Лжи. Другой анекдот (Спицын сказал), что Ленин отказался от идеи отмирающего государства на следующий день после победы Октябрьской революции. – Так я себя хотя бы тешил мыслью, всё дальше и дальше в будущее отодвигавшей наступление коммунизма. А коммунизм понимал как жизнь людей в искусстве (ИИ и роботы обеспечат хозяйство и материальные потребности будут удовлетворяться, как мы сейчас воздухом пользуемся). И вот Спицын говорит, что не видит, чтоб даже в неблизкой перспективе государство отмерло. – То есть я прожил жизнь зря. Я-то думал, что искусствоведением работаю на обеспечение будущей жизни при коммунизме. А, оказывается, им и близко не пахнет. Я же продолжаю каждый день писать искусствоведческие статьи, думая, что не только тем вытесняю из головы мысль о смерти (мне скоро 90). И вот теперь ясно, как этой девочке, что живу я просто по инерции. Никакого места в искусствоведении не заняв, пока жив, тем паче – после смерти.
Но, пока живу, вот, получаю удовольствие от, - я думаю так, - от совпадения моих мыслей с подсознательным идеалом художника имярек в таком-то произведении.
5 июня 2025 г.