Два раза в неделю я изменяю своей жене. Не в постели — на кухне. Моя измена пахнет не чужими духами, а чесноком, свежеиспеченным хлебом и наваристым борщом. И я до смерти боюсь, что меня поймают.
Начну с того, что я недавно женился. Марину я люблю, правда. Она красивая, умная, смешливая. Когда мы встречались, я был на седьмом небе. Но есть одна вещь, один аспект нашей совместной жизни, который превратился в тихое, ежедневное минное поле. Моя жена не умеет, не любит и категорически не хочет учиться готовить.
Сначала это казалось милой странностью. Ну, не дано человеку. Бывает. Первые месяцы мы жили на эйфории, питаясь заказанной пиццей, суши и романтикой. Потом романтика поблекла, а картонные коробки от еды начали вызывать тошноту. Я приходил домой после десятичасового рабочего дня, мечтая о тарелке горячего супа или простом ужине, а находил в холодильнике одинокую сосиску и записку:
«Милый, закажи нам что-нибудь, я очень устала».
Первый серьезный разговор на эту тему закончился ее слезами.
— Ну не получается у меня! — всхлипывала она. — Все горит, все невкусно! Я не хочу быть кухаркой! Я не для этого получала высшее образование!
Я пытался быть понимающим. Предлагал готовить вместе, купить мультиварку, пойти на кулинарные курсы. Все мои предложения натыкались на стену. А потом она выдала то, что стало ее жизненным кредо по этому вопросу.
— Если тебя не устраивает покупная еда, значит, надо больше зарабатывать, — заявила она, вытерев слезы. — Чтобы мы могли каждый день есть в ресторанах. Проблема решена.
Тогда я впервые почувствовал ледяной укол в сердце. Проблема была не решена. Проблема была переложена с ее плеч на мои, причем с упреком в моей недостаточной состоятельности. С тех пор я работаю по 12 часов в сутки. Не только чтобы обеспечить нам достойную жизнь, но и в тщетной надежде когда-нибудь заработать на личного повара. Готовить самому у меня просто не остается сил.
А теперь о моей «измене». Ее зовут Аня. Аня — моя подруга детства. Мы из тех людей, про которых говорят «вместе на горшках сидели». Мы ходили в один детский сад, сидели за одной партой в школе, учились в одном институте. Наши мамы — лучшие подруги. Мы с Аней не просто друзья, мы как брат и сестра. У нас никогда не было ни намека на романтику. Это было бы так же странно, как влюбиться в собственную руку.
Так вышло, что Аня вышла замуж за Стаса, нашего общего друга. Марина, моя жена, тоже его знает. Мы иногда, раз в пару месяцев, встречаемся все вчетвером в баре. И эти встречи — настоящее испытание. Марина на дух не переносит Аню. Она видит в ней не мою сестру по духу, а потенциальную соперницу. Она цедит слова сквозь зубы, сверлит меня ревнивым взглядом, если я слишком громко смеюсь над Аниной шуткой. Хотя Аня ведет себя идеально. Никаких лишних прикосновений, никаких двусмысленных взглядов. Она просто… Аня. Моя подруга.
И вот, несколько месяцев назад, начались мои тайные визиты. Я ехал с работы, измотанный, голодный, зная, что дома меня ждет либо вчерашний вок, либо вареные пельмени. Я набрал Стаса.
— Привет. Вы дома? Можно заскочу на полчасика?
— Заезжай, конечно, — беззаботно ответил друг. — Анька как раз борщ сварила.
Когда я вошел в их квартиру, меня с порога окутал такой родной, такой забытый аромат настоящего дома. Пахло борщом, жареным луком и уютом. Аня, в простом домашнем халате, стояла у плиты. Стас сидел за компьютером в соседней комнате.
— О, привет! — улыбнулась Аня. — Проголодался? Садись, я тебе сейчас налью.
Она поставила передо мной глубокую тарелку дымящегося, ароматного борща со сметаной. Отрезала огромный кусок черного хлеба. Я ел, и мне казалось, что это самая вкусная еда в моей жизни. Я ел и чувствовал себя предателем.
С тех пор так и повелось. Два раза в неделю, в самые тяжелые дни, я, соврав Марине, что задержусь на совещании, заезжаю к друзьям. Поесть. Просто поесть. Стас не против. Он машет мне рукой из комнаты, кричит: «Привет!», и продолжает заниматься своими делами. Аня ставит передо мной тарелку. Мы болтаем о пустяках: о ее работе, о наших общих знакомых, вспоминаем школьные истории. Это полчаса-час абсолютного, незамутненного счастья. Час, когда я чувствую, что обо мне заботятся. Не потому что должны, а потому что хотят.
Я возвращаюсь домой сытый и виноватый. Марина встречает меня поцелуем.
— Привет, любимый. Сильно устал?
— Очень, — отвечаю я, отводя глаза.
— Закажем роллы?
— Давай, — соглашаюсь я и иду в душ, чтобы смыть с себя не только усталость, но и запах чужого дома. Запах моей маленькой, постыдной тайны.
Я живу в постоянном страхе. Боюсь, что однажды Марина почувствует от моей одежды запах не офисной пыли, а жареной картошки. Боюсь, что она позвонит мне во время моего «совещания», а в трубке услышит голос Ани. Боюсь, что однажды Стас проговорится при встрече: «А ты помнишь, как ты у нас на прошлой неделе котлеты уплетал?».
Моя жена считает, что в нашей семье все в порядке. Она искренне не понимает, в чем проблема. Она обеспечивает быт так, как умеет: чистота, порядок, покупные пельмени. Она считает, что любовь измеряется не борщами. И, наверное, она права. Но я так не могу. Для меня еда, приготовленная руками близкого человека, — это не просто калории. Это язык любви. Язык, на котором моя жена со мной не разговаривает. А я отчаянно жажду услышать хоть слово.
И вот я сижу, смотрю на свою красивую, любимую жену, которая с аппетитом ест заказанную пиццу, и думаю. Думаю о том, что я запутался. Я строю свою семью на лжи. На лжи, которая родилась из-за тарелки супа. Я боюсь быть пойманным, боюсь скандала, боюсь ее слез и обвинений в том, чего я не совершал. Ведь я не изменяю ей с Аней. Или… все-таки изменяю?
Может, моя измена страшнее физической? Я ищу то тепло, тот уют, то ощущение дома, которого мне отчаянно не хватает. Я ищу заботу.
И вот главный вопрос, который мучает меня по ночам. Как считаете, такое можно простить? И я уже сам не знаю, о ком я спрашиваю. Можно ли простить меня за эту тайную жизнь, за эту ложь во спасение собственного желудка и души? Или можно ли простить ее — за то, что она, любя меня, отказывается дать мне то, что для меня является одним из главных проявлений любви? Я не знаю ответа. Я просто боюсь, что однажды эта тайна раскроется. И тогда окажется, что наша семья, как и вся еда в нашем холодильнике, — просто красивая, но абсолютно искусственная покупная иллюзия.
