Я всегда проверяю новости утром — ритуал, без которого день не запустится. Открываешь ленту, а там очередная громкая фамилия: мол, «женился в 60 и стал отцом», «три жёны разбежались кто куда». Где-то внизу мелькнуло имя Владимира Симонова, и в голове щёлкнуло: да разве ж это тот самый парень из самарской глухомани, который когда-то помещался в чемодан? Смешно — мы привыкли к быстрым хедлайнам, а за ними часто прячется жизнь, где ставка выше любого клика. Вот её и хочу раскрутить — без пафоса, но и без снисхождения.
Рельсы и ароматы юга
Симонов стартовал не с красных дорожек, а с железнодорожной стрелки. Отец — машинист, ритм станции на подкорке: грохот колёс, запах мазута, секундные привалы перед новым рейсом. Мать — секретарь, вечный бой с бумагами и графиками. Их мир был прямой, как шпалы: работа-дом, дом-работа. Летом мальчишку переправляли к бабушке в Ялту — там море отбивало скуку, а сладкий запах персиков растворял любой подростковый протест.
У меня схожая память: первое оглушительное море, от которого кружится голова. Потому понимаю, откуда в Симонове позже взялся жадный аппетит к воздуху зала — когда до 14 ты видел только горизонт из рельсов и крыш, сцена становится окном в кислородную камеру.
Двор, портвейн и библиотека в 200 томов
Володя до поры был обычным дворовым «балбесом»: гитара, дешёвый портвейн, голубятня за гаражами. Но дома его ждало другое топливо — мамины 200 томов «Всемирной литературы». Понимаю, как книжный запах въедается под кожу: сперва читаешь из-под палки, потом ловишь себя на том, что очередная ночь астрономически коротка.
И вот перелом: девятый класс, мама везёт его в Ленинград — «по культурной программе». Три спектакля за пару вечеров. Рыбка клюнула. Как будто щёлкнул выключатель: вместо шума двора слушаешь дыхание сцены, и уже поздно делать вид, что равнодушен.
Первая подножка Щуки
Эйфория быстро получила чек-поинт реальности: первую попытку в «Щуку» завалил на сочинении. Кто сдавал творческие экзамены, тот поймёт — иногда фальшивит не мысль, а нервы. Симонов не сел на чемодан обид, пошёл в Куйбышевский институт культуры. Театр там — без мрамора и легенд, зато с честной практикой: сцена скрипит, запах кулис грубее, чем в столице, и каждый сбой слышен залу, будто гитарная струна. Год за годом рука привыкает к упрямой работе.
Спустя два года Володя возвращается в Москву — и снова на пробы. На этот раз проходит. Тут же цепляют прозвище «перочинный нож»: парень гнётся так, что помещается в чемодан реквизитора. Фигура гибкая, характер тоже. Я всегда завидовал таким: им проще менять кожу роли, не теряя своей.
«Вахтанговка» как вторая прописка
В театре имени Вахтангова он оказался сразу после выпуска — в обнимку с нервами и амбициями. Евгений Симонов (Ад, как пересекаются фамилии!) взял новичка под крыло. Шесть лет спустя юношу переманивает Олег Ефремов во МХАТ — логика ясна: нужно доказать, что ты не «примазался» к тёзке-режиссёру и не кланяешься фамильным связям. Побег удался, но сердцебиение театра, как оказалось, слышно только там, где его первый раз нащупал. В 1989-м Владимир возвращается в «Вахтанговку» навсегда, и это «навсегда» он до сих пор не опроверг.
Понятно, что с тех пор прошло десятилетие за десятилетием, фильмы копились пачками, роли — мешками. Забавно, но я заметил: чем длиннее список, тем громче актёр твердит, что главную роль ещё не сыграл. Симонову уже 68, а он и сегодня кивает: мол, «нет, ребята, это всё только разминка».
Брак по любви, развод по расписанию
История с первой женой напоминает старую пьесу — вроде бы и роман, и союз крепкий, и даже фамилия у неё подходящая — Симонова. Внучка великого Рубена Симонова, дочка Евгения Симонова. Не союз, а киновселенная Вахтанговского театра. Да и родилась у них дочь, Ася. Всё шло как по маслу, пока не появились первые слухи: мол, играет он не по таланту, а по блату.
Слухи — это такая моль, которая съедает не только репутацию, но и отношения. Чтобы доказать себе и другим, что он самодостаточен, Симонов делает жёсткий ход: уходит из театра к Олегу Ефремову во МХАТ. Без обсуждений с женой. А потом — ещё гастроли, командировки, контракты. Ольга это решение не простила. Дом охладел, начались мелкие обиды, превращающиеся в ледяные войны. Потом — чемодан, дверь, щелчок замка. Всё.
Ольга уехала с дочерью в США. Но — удивительно — несмотря на разлуку, Ася всегда поддерживала связь с отцом. Не через силу, не по воскресеньям — по-настоящему. Наверное, потому, что дети часто чувствуют сердцем, кто был рядом, а кто делал вид.
Любовь с поворотом
Вторая история звучит как роман с затянутым прологом и внезапным твистом. Вскоре после развода — новая женщина. Коллега по театру, Екатерина Беликова. Отношения начались стремительно, почти без паузы. Через несколько месяцев она сообщает, что ждёт ребёнка. Симонов делает предложение, и они начинают новую жизнь. Спокойную, тёплую, по обоюдному согласию. Родился сын Василий. Жили без драм, не ссорились. Вроде бы нашёл. Успокоился.
Но в 44 года, когда другие только подумывают об ипотеке на дачу, Симонов влюбляется снова. В студентку ГИТИСа. Надежда пришла в театр писать курсовую — вышла с ролью в его жизни. Она моложе, он уже человек с именем. Но это была не интрижка. Он, взрослый и вроде бы рассудительный, собрал чемодан и ушёл. Просто ушёл. В этот раз — не из-за скандалов, а потому что не смог иначе.
Но чувства выдохлись быстрее, чем они успели прижиться. Общего языка не нашли. Страсть ушла, и осталась тишина — та самая, в которой становится ясно: вам не о чем говорить.
Один дома… с сыном
Надежда вскоре исчезла с горизонта, оставив Симонова с сыном. На руках. Актёр оказался один с ребёнком и новой, непростой ролью — ролью отца на полную ставку. Мать — в Индии, своя жизнь, своя любовь. Бывшая жена — в Англии. Он — в Москве, между спектаклями, кастингами и школьными собраниями.
Сейчас Василий вырос. Пошёл по стопам отца. Ирония? Возможно. Но он не просто играет в театре — он служит в той же труппе, что и Симонов. Их имена теперь в афишах рядом, и мне нравится думать, что каждый раз, когда Владимир Александрович выходит на сцену, он чувствует в зале не только зрителей, но и ритм жизни, который, несмотря ни на что, продолжает звучать в унисон с его сыном.
Финальный акт? Не тут-то было
Когда кто-то говорит: «После трёх браков — точка», хочется ответить: «Не в этом случае». В 2012-м, когда ему было 55, он вновь влюбился. На съёмках фильма «Под прицелом любви» он сыграл отца главной героини. Девушку звали Яна Соболевская. 23 года разницы, другая страна, разные жизни. Казалось бы, мимолётный эпизод. Но нет — это оказался новый сценарий.
Они долго не афишировали отношения. А потом Яна забеременела. И всё стало понятно. Свадьба. Дочь. Совместные фото. Вместе они и по сей день.
Что удивительно — все дети Симонова, несмотря на разницу в матерях, возрасте, странах и континентах, общаются. Не номинально, не для семейного фото. Настоящее, тёплое общение. Они уважают отца. Потому что он не сбежал, не исчез, не перекладывал. Он всегда был рядом, даже если сам себе казался на грани.
Финал? Возможно, но не банальный. За спиной — тяжёлые утраты. Отец погиб при странных, до конца неясных обстоятельствах. Мать — жертва ограбления. Но всё это не сделало Симонова жёстким или озлобленным. Он сохранил в себе странную, старомодную способность — любить. Терпеть. Искать. Верить, что роль не сыграна, сцена не опустела, а зритель ещё не всё услышал.
И если уж он действительно «женился в 60 и стал отцом» — то не потому, что гнался за молодостью. А потому что знал: жить — значит не ставить точку, пока есть дыхание. Даже если репетиция затянулась на полвека.