Рассвет прокрался в тёмный лес несмело, словно чужак, не уверенный, имеет ли он право разгонять ночной мрак. Часы ночи тянулись бесконечно, но всё же утро пришло — робкое и ненастоящее, словно продолжение сна. Бледный свет пробивался сквозь переплетение ветвей высоко над землёй, но не приносил привычного утреннего тепла. В вязком воздухе ещё витал холод ночи — сырой, насыщенный запахом прелой листвы и смолы. Едва различимый туман стлался у земли, тая в корнях древних елей, будто последние обрывки сна, не желающие покидать эти места. Воздух дрожал от напряжённой тишины: ни птицы, ни ветра — только гулкое эхо собственного дыхания путников.
Над тлеющими углями костра сидел Дариус, устало прислонившись спиной к шершавому стволу дуба. За ночь огонь почти погас, оставив лишь красноватый свет в глубине золы, как сердце, что отзывается последним тёплым биением. Он дописал последнюю строчку в своём потрёпанном записнике и на мгновение замер, прислушиваясь к лесу. Тишина вокруг была настороженной, но уже не казалась враждебной: скорее выжидающей. Дариус мягко захлопнул записник и убрал его в походную сумку, стараясь не нарушить покоя утренней мглы.
Его взгляд скользнул к Элинор, спящей у потухающего костра. Она устроилась прямо на земле, подложив под голову руки и край собственного плаща. Лицо её в полутьме было бледно и спокойно, тонкие тени ресниц лежали на щеках. В этом минутном покое она казалась почти призрачной — светлый силуэт среди сумрачных корней и мха. Дариус уловил, как её плечи едва заметно вздрагивают во сне, и понял, что даже в дрёме лес тревожит её. Она слегка поёжилась, ведомая сыростью рассвета, и Дариус, почти не раздумывая, аккуратно набросил на её плечи свой дорожный плащ. Элинор что-то едва слышно пробормотала во сне и стихла, будто даже сквозь дремоту ощутила краткое прикосновение заботы. Ему вдруг остро захотелось прогнать прочь все страхи, что могли преследовать её сны, укрыть Элинор от любого зла этого места.
Элинор проснулась неспешно — веки дрогнули, глаза с трудом сфокусировались на смутных очертаниях дерева над собой. Поначалу ей казалось, что ночь всё ещё продолжается: настолько густым оставался сумрак вокруг. Она привстала на локте, чувствуя на плечах тяжесть тёплой ткани — плащ Дариуса, заботливо укрывший её от утреннего холода. Осознание этого подарило короткую вспышку тепла, разлившегося в груди. Элинор перевела взгляд на Дариуса: он уже стоял, готовый к пути, и наблюдал за ней спокойным, чуть смягчившимся взглядом.
— Уже утро? — негромко спросила она, убирая прядь растрёпанных волос со лба. Голос её прозвучал хрипло после сна, и в тишине леса каждый звук отзывался неожиданно отчётливо.
Дариус кивнул.
— Наступает, — ответил он вполголоса. — Хотя лес не желает этого признавать.
Он подал ей флягу с водой. Элинор с благодарностью приняла и сделала несколько глотков, смывая остатки тревожной дрёмы. Она хотела было снять плащ и вернуть, но Дариус жестом остановил её.
— Оставь, — тихо молвил он, — пока не согреешься.
Элинор кивнула, признательно кутаясь в оставшееся тепло ткани. Вместе они быстро привели себя в порядок: несколько глотков холодной воды, кусок сушёных фруктов, чтобы поддержать силы. Дариус засыпал землёй последние угли костра, не оставляя за собой ни следа ночного привала. Лес терпеливо ждал.
Дариус первым шагнул вперёд, осторожно раздвигая мокрые ветви ольхи, что нависали над тропой. Элинор последовала за ним, стараясь ступать бесшумно. Утренний туман цеплялся за их ноги, стелясь призрачными облачками при каждом шаге. Почва под ногами была мягкой, пружинистой от мха и перегноя, и каждый шаг утопал в этой мягкости без эха. В густых зарослях папоротника по обеим сторонам тропы блестели капли росы, сверкая, словно крошечные зеркала, отражающие двигающиеся тени.
Лес пробуждался медленно: где-то вдалеке щёлкнула ветка, и отзвук разнёсся, как выстрел, по пустому пространству между стволов. Элинор едва заметно вздрогнула и машинально коснулась груди, там, где под одеждой покоился амулет, который впитал остатки Камень Истины, — древний артефакт, доверенный ей. Он был холоден, но при каждом шаге отзывался тихим внутренним эхом, как будто реагировал на напряжение леса.
Ещё ночью она ощутила, что сила артефакта странно перекликается с этими местами: словно сама почва и корни нашёптывали какую-то истину, а Камень лишь пытался её перевести на язык, понятный человеческому сердцу. Она не могла объяснить этого Дариусу словами — да и не была уверена, что он воспримет нечто столь эфемерное всерьёз. Но между чуткостью Элинор и глухой мощью леса возникала незримая нить, которую она чувствовала каждой клеточкой души.
Через некоторое время тропа под их ногами начала расплываться. Деревья стояли так густо, что приходилось пробираться боком, обходя сплетения стволов. Казалось, сами стволы иногда сдвигались, меняя очертания прохода, стоило моргнуть или отвести взгляд. Наконец Дариус остановился на небольшом пятачке, куда с трудом пробился одинокий луч света. Впереди тропинка расщеплялась надвое. Одна ответвлялась влево, теряясь между валунов, обвитых корнями, другая — чуть правее, вниз по неясному овражку. Обе выглядели не слишком привлекательно, но идти нужно было куда-то. Дариус нахмурился, изучая землю: следов или меток, указывающих верное направление, не было.
— Как думаешь, нам туда? — он кивнул на правую тропку, где в глубине мерцал неестественно светлый просвет. Оттуда слышался едва уловимый шум, похожий на плеск воды — заманчивый звук после долгого пути.
Элинор напряглась. Стоило ей закрыть глаза, как в голове отозвалось тревожное биение. Амулет у груди будто откликнулся на эту пульсацию, чуть нагревшись. Она прислушалась к себе, стараясь отрешиться от обманчивой картины перед глазами. Левый путь не звал, но и не отталкивал — просто был частью леса, молчаливой и тёмной. Правый же манил слишком настойчиво. Плеск воды звучал теперь отчётливее, Элинор даже почудился запах влаги, свежести — как от родника. Но за этой приятной маской чувствовалась пустота, нечто неестественное.
— Нет, — тихо произнесла она, кивнув на левый путь. — Вода — лишь морок. Настоящая тропа там.
Дариус всмотрелся в её лицо. Он умел замечать малейшие перемены в её выражении — сейчас оно было сосредоточенным, чуть отстранённым, словно она ловила дальний сигнал. Он не стал спорить. Просто согласно склонил голову:
— Я верю тебе. Пойдём влево.
Элинор выдохнула, почувствовав, как незримый груз сомнений спал с её плеч: он доверял её чутью. Она переступила к левому проходу, и стоило им начать двигаться вперёд, как заманчивый плеск за спиной стих, сменившись на мгновение низким шорохом, почти шипением. Элинор не оглядывалась — в этом не было смысла. Морок разоблачён, и лес понял, что этот манёвр не удался. Вместо облегчения она почувствовала, как напряжение вокруг будто возросло: чаща признала их стойкость, но не собиралась отступать.
Им приходилось пробираться почти вслепую. Некоторое время тропа вилась меж валунов, пока путь не преградило поваленное дерево огромных размеров. Ствол, покрытый грибами и мхом, лежал низко, не оставляя прохода. Пришлось карабкаться. Дариус вскарабкался первым, цепляясь за выступающие корни, затем подал руку Элинор. Она опёрлась на его ладонь, стараясь не скользить на влажной коре.
На миг их глаза встретились: даже в полумраке она видела уверенность во взгляде Дариуса — он не отпустит. Одним рывком он помог ей забраться наверх, и вместе они спрыгнули с другой стороны поваленного исполина, взметнув фонтанчик гниющих листьев. Элинор почувствовала, как сердце заколотилось от усилия — или от того, что несколько секунд находилась так близко к нему, ощущая тепло его руки. Но времени размышлять не было: впереди вновь тянулась узкая щель между стволами.
Днём сумрак едва рассеялся: над головой по-прежнему висел купол из крон, сквозь который проникал лишь рассеянный серый свет. Где-то далеко в вышине кричала хищная птица, её голос звучал искажённо, будто отразившись от невидимых сводов. Путники углублялись всё дальше, и вскоре Дариус заметил впереди странные очертания: несколько камней, поросших чёрным мхом, торчали из земли по дуге. Подойдя ближе, они с Элинор поняли, что это остатки древнего круга — возможно, заброшенное капище или место силы, оставленное предками. Воздух здесь был густ, словно сироп, пахло гарью и пылью. У Элинор сжалось сердце: едва оказавшись внутри круга, она ощутила резкий укол боли, отдавшийся в висках.
— Здесь... что-то случилось, — прошептала она, оглядываясь.
В тот же миг перед её внутренним взором блеснул образ — или, скорее, обломок чьей-то памяти: вспышка пламени в ночи, чьи-то крики, тени бегущих фигур. Она замерла, потрясённая внезапной, чужой тоской, захлестнувшей её волной. Дариус почувствовал, как она пошатнулась, и успел подхватить Элинор под локоть.
— Элинор? — тревога сорвалась с его губ прежде, чем он осознал.
Вокруг заметались тени, и камни круга, казалось, двинулись, сжимая пространство. Дариус сжал руку Элинор крепче, прижимая её к себе, и встряхнул слегка, пытаясь вывести из странного оцепенения. Его собственное сердце забилось громче — не только от беспокойства за неё, но и от нарастающего давления вокруг. Что-то невидимое навалилось им на плечи, как тяжесть столетий, застывшая в этом месте.
Дариус ощутил в груди пробуждающееся сопротивление — глубинное, инстинктивное. Словно древний зверь внутри него приподнял голову, недовольно рыкнув на невидимые путы. Он не знал, была ли это магия или простой всплеск ярости, но тепло разлилось от центра груди по рукам. Мгновение — и по кругу пронёсся гул, будто сама земля отозвалась. Тени, клубившиеся у камней, распались, отпрянули прочь, скрывшись за стволами.
Элинор тяжело выдохнула, приходя в себя. Голова всё ещё кружилась, но адская боль отпустила. Она моргнула, глядя на Дариуса. Тот стоял рядом, обнимая её плечи обеими руками, словно прикрывая от невидимого ветра. Глаза его сверкнули странным светом — или ей лишь показалось? Впрочем, через секунду там читалась лишь тревога и облегчение, когда он понял, что она снова с ним.
Элинор не сразу поняла, что дрожит — то ли от пережитого видения, то ли от близости Дариуса, всё ещё державшего её. Она слышала стук собственного сердца, но поверх него — отголосок только что отзвучавшего гула. Лес снова затаился, отступив, будто испуганный неожиданным отпором.
— Что это было?.. — прошептала она, вглядываясь в лицо Дариуса.
Он медлил с ответом, сам до конца не понимая произошедшего.
— Древняя магия, — тихо сказал наконец он. — Остатки былых чар или... воспоминание леса. Ты что-то почувствовала, верно?
Элинор закрыла глаза, стараясь припомнить каждую деталь видения: огонь, крики... кровь? Возможно.
— Боль и ярость, — проговорила она неохотно. — Словно это место помнит чью-то трагедию. И будто пыталось показать её нам... или утянуть меня в неё.
При этих словах пальцы Дариуса непроизвольно сжались на её плечах крепче, а челюсть дрогнула. Он явно боролся с гневом при мысли, что лес посмел тронуть её разум. Но Элинор легонько коснулась его руки, и напряжение отступило.
— Всё в порядке, — сказала она мягко, глядя ему прямо в глаза. — Ты вытащил меня. Спасибо, Дариус.
В его взгляде проскользнула тень смущения. Он лишь кивнул, медленно отпуская её и опуская руки. Только сейчас до них обоих дошло, насколько близко они стояли. Элинор отвела глаза, чувствуя жар на щеках, который легко было списать на недавнее напряжение. Дариус отступил на шаг, неуклюже поправляя ремень сумки.
— Нам лучше идти дальше, — хрипловато молвил он.
Она понимала: ему нелегко даются проявления чувств, куда проще вновь сосредоточиться на задаче. Элинор молча согласилась и сделала шаг в сторону от камней круга. Когда они покидали древнее капище, Элинор ощутила короткий взгляд Дариуса у себя на затылке — тёплый, задумчивый. Он быстро перевёл глаза на лес, но её сердце снова дрогнуло: в этом взгляде читалось столько невысказанного.
Остаток дня они шли молча. Лес вокруг больше не преподносил резких сюрпризов, но чувствовалось: он наблюдает. Ноги гудели от усталости, рубашки прилипли к спине от сырости и напряжения. Элинор всё ещё ощущала отголоски чужой боли, что прокатилась сквозь неё в том круге. Но сильнее этой боли был отклик, что разгорелся в ней, когда Дариус вырвал её из мрака.
Она вспоминала, как он держал её, и на губах невольно появлялась тень улыбки. Страх отступил перед теплом, исходившим от него. Может быть, лес пытался посеять ужас и отчаяние, но взамен дал им лишь понять, как много они значат друг для друга. Сердца ещё долго не могли успокоиться после пережитого в каменном круге. Иногда Элинор поднимала глаза вверх, где за тяжёлым пологом листвы едва угадывалось движение облаков, но небеса были скрыты, и казалось, весь мир сузился до этих извилистых троп меж древних стволов.
Время от времени где-то по левую руку Элинор ловила скользящий силуэт — возможно, зверь или очередной дух леса, но существо не приближалось. Дариус тоже ощущал посторонний взгляд и держался настороже, однако не подавал виду, чтобы не тревожить Элинор. Они оба были вымотаны пережитым. Тяжёлый воздух выжал из них немало сил, да и эмоции дали о себе знать.
Постепенно свет сменялся серыми тенями. На гниющих стволах кое-где проступили бледные огоньки грибов, светившихся холодным зелёным светом. Эти призрачные огни дрожали на периферии зрения, а стоило напрямую взглянуть — исчезали, словно стеснялись своей хрупкой красоты. Ни один звук больше не нарушал воздух, кроме редкого капающего эха: с ветвей падали тяжёлые капли вчерашнего дождя.
Когда начали сгущаться предвечерние сумерки, среди корней заблестели тонкие нити воды. Между камней пробивался ручеёк. Его журчание было тихим, ненавязчивым — совсем не похожим на прежний лживый зов. Дариус остановился и присел на корточки, коснувшись пальцами воды. Она была холодной, прозрачной. Он пригубил ладонью, подождал — на языке остался лишь привкус лесного родника, чистый и свежий.
— Настоящая, — коротко заключил он, оборачиваясь к Элинор.
Та слабо улыбнулась и тоже опустилась рядом, утолив жажду. Чуть в стороне они набрали воду в фляги, стараясь не мутить ручей.
С наступлением темноты они выбрали место для привала под навесом старого дуба, чей ствол раскололся давным-давно, образовав подобие грота. С трёх сторон их защищала груда мшистых обломков древесины, а с четвёртой открывался узкий выход на тропу, где Дариус развёл небольшой костёр. Добыть сухих веток оказалось непросто: почти всё вокруг было влажным. Но им удалось наскрести трухлявой коры и пару шишек, которые долго тлели, отдавая больше дыма, чем жара. Впрочем, даже крошечное пламя давало ощущение жизни среди окружающего мрака.
Они сидели рядом, радуясь редкой возможности присесть и расслабить натруженные ноги. Поужинать пришлось всухомятку: пару кусочков вяленого мяса и хлебцы из дорожного запаса. Еда почти не шла в горло от усталости, но давала нужные крохи сил.
Ночь набирала силу: под кронами деревьев стояла такая темень, что без огня они вовсе не видели бы друг друга. В густой тишине что-то время от времени похрустывало — возможно, ветки под лапами невидимых существ. Элинор подняла глаза на сплетение ветвей над головой: ей мерещилось, будто во тьме тускло поблёскивают пары глаз. Но стоило присмотреться, сияние пропадало, сливаясь с игрой теней.
— Они не решаются подойти ближе, — тихо сказал Дариус, заметив её настороженный взгляд. — Уже вторую ночь держатся на расстоянии.
Элинор кивнула: она чувствовала это тоже.
— Будто их что-то удерживает, — согласилась она. — Или кто-то…
Оба понимали, о ком она. Но ни один не произнёс этого вслух. Дариус медленно покачал головой, глядя в пляшущие огоньки костра. Ему трудно было принять мысль, что странная сила внутри него влияет на внешний мир, пусть даже и во благо. С детства магия окружала его повсюду, но та магия была понятной, изученной. А это — дикое, неведомое. Первобытное. Он бросил короткий взгляд на Элинор: пламя отражалось в её глазах, и в том свете они казались глубже и загадочнее ночного неба. Она, казалось, не боялась его сил. Возможно, даже верила в них больше, чем он сам.
— Элинор… — негромко окликнул он.
Она повернула к нему лицо, вынырнув из собственных мыслей.
— Да?
Дариус подбирал слова. Ему хотелось спросить, не страшно ли ей рядом с ним теперь, после того как она увидела проявление этой непонятной мощи. Но прямой вопрос не проходил через горло. Он сказал иначе:
— Если вдруг я… если будет что-то не так, ты скажи мне. Хорошо?
Элинор всмотрелась в него, чуть склонив голову. Затем её губы тронула мягкая улыбка — усталая, но искренняя.
— Ты забываешь, что я вижу истину, Дариус, — тихо ответила она. — И истинное сейчас то, что без тебя мы бы не сидели у этого огня. Лес поглотил бы меня там, у камней… да и раньше, возможно. Так что не жди от меня страха. Ты… ты для меня свет в этом мраке.
На мгновение он не нашёлся, что сказать. Сердце пропустило удар. Признание Элинор прозвучало почти как исповедь. Он отвёл глаза, чувствуя, как внутри что-то дрогнуло.
— Я просто не хочу навредить тебе, — наконец прошептал он. — Ничем. Никогда.
— Знаю, — отозвалась она серьёзно. — И я не позволю тебе навредить самому себе тоже. Мы выберемся. Вместе.
Дариус опустил голову, скрывая болезненно тёплую улыбку. Каждый её уверенный ответ был для него дороже любых клятв. Несколько минут они сидели молча, чувствуя, как между ними устанавливается новое, более крепкое понимание. Где-то в глубине леса раздался протяжный звук — то ли стон дерева, то ли далёкий рёв зверя. Элинор невольно придвинулась ближе к Дариусу, и он, недолго думая, положил руку ей на спину, давая понять, что рядом и защитит. Так они и сидели — настороже, вполуха прислушиваясь к шорохам, но при этом находя странное спокойствие в близости друг друга.
Ночь текла медленно. У костра становилось тепло и зыбко, веки тяжелели. Элинор, как ни старалась бодриться, то и дело клевала носом. Дариус заметил это и тихо сказал:
— Спи. Я побуду на страже.
Ей хотелось возразить, но он мягко настоял, уверив, что не сомкнёт глаз. Не споря дальше, Элинор улеглась на плаще у огня. На этот раз она чувствовала себя в безопасности — рядом с ним. Сама не заметив как, она уснула, слушая размеренное дыхание Дариуса и потрескивание ветки в огне.
Дариус остался бодрствовать, опершись спиной о древесный остов. Примерно на середине ночи, когда огонь почти погас, он уловил краем глаза шевеление у тропы. Два жёлтых огонька плыло в темноте — глаза зверя. Они приблизились бесшумно, возникнув из мглы метрах в десяти. Дариус медленно потянулся к лежащему поблизости узкому суку, приготовившись отбиться, если потребуется. Он слышал тихое урчание, низкое и вибрирующее, от которого кровь стыла в жилах.
Однако зверь не бросился. Внезапно где-то совсем рядом, под землёй, громко хрустнуло корневище. Глухой звук прокатился в тишине, и жёлтые глаза мигнули и пропали, будто их обладатель обратился в бегство. Дариус долго всматривался в ту сторону, но больше ничего не потревожило лагерь. Он ощутил смешанное чувство — облегчение, что схватки не случилось, и странное понимание: в который раз лес отвёл угрозу. Или сила, дремлющая в нём самом, сделала это.
Он ощущал усталость, но ещё сильнее — ответственность. Пока она спала, он думал о её словах. Он вспоминал, сколько боли он уже причинил ей когда-то — пусть ненарочно, но от этого не менее горько. Судьба подарила ему второй шанс, и он не намерен был его упускать. «Ты для меня свет во мраке» — эти простые звуки, казалось, отпугивали тьму вокруг лучше всякой магии. Дариус смотрел на спящую Элинор и обещал себе, что оправдает её веру. Как бы ни был долог путь через лес — он выведет её к свету.
Когда ночь была почти на исходе, и влажный мрак начал едва-едва светлеть, Элинор задремала у костра, уронив голову на руки. Дариус посмотрел на неё долго, так, как смотрят не на человека, а на суть — на что-то, что боишься потерять, не смея назвать своим. Он медленно потянулся к сумке, достал старый, изогнутый от влаги и времени записник. Страницы в нём были потрескавшиеся по краям, в углу жил засушенный лепесток — он не помнил уже, откуда. Открыв на пустой странице, он несколько мгновений просто смотрел на бумагу, как будто ждал разрешения. Потом взял угольный карандаш и начал писать. Строчка за строчкой. Неспешно. Стараясь не думать, а слушать. Слушать то, что шло не от разума, не от боли. А от него самого.