На первом курсе получала я шикарную стипендию - 60 рэ. Потому что училась, не щадя живота. Олька имела направления от родного совхоза и огребала дотацию аж в 34 рубля.
Значило это, что после учебы обязывалась она прибыть работать назад, до дому, до хаты, где ждало место, железно. Инке 45 рубликов отстегивали, номиналку. Плюс, родители спонсировали, кто чем мог.
А жили мы с самого начала при коммунизме в отдельно взятой комнате - всё общее.
Деньгу получили, Ольке сдали, как бухгалтеру, она в свой шкаф определила, оттуда и брали, кому сколько надо. Не зря надписи на шкафчиках были: моё, твоё, наше. Мною намалеванные. Угадайте, где чей.
Всех сокурсников они страшно веселили и в тупик ставили. Говорю ж, мы единственные такие притрушенные были.
Учитывая, что инфляция только разгонялась, чувствовали барышни себя богатейками.
Птицефабрика ставропольская работала ещё по инерции, никаких идиотских окорочков, свои, родные куры. Ларёк от неё стоял у автовокзала, рядом с магазином "Океан". Как раз остановка, вторая от универа.
Специально до неё доходили, знаменитых пирожков с потрошками купить, по 30 копеек. А в "Океане" - сто грамм селедочного масла, в баночки из-под сыра "Янтарь" фасованного и простецкой бумажкой сверху пришлепнутого.
Ох и пирожки те были, ребята, всем пирожкам пирожки.
В форме трубочки, горячее, воздушное тесто промасленное, скрывающее нежнейшую, точно крем, начинку.
Пробовала я фуа-гра в поздней жизни. Ответственно вам заявляю, курит оно не просто нервно, а истерически.
Масло же наше любимое было круче всякой икры. Щедрые технологи океановские туда селёдки не жалели. И икры её тоже, кстати. Обожали мы это похрустывание икринковое на зубах.
Плюс багеты французские, свежевыпеченные, дух от них хлебный, живой, волшебный - по всей улице расплескивался, манил и завораживал, как дудочка крысолова.
Набрали ништяков и в общагу родимую.
За которую платили 12 рэ в год. С носа.
И общага была знатная, блочного типа. В блоке жило по пять человек, в трешке и двушке. Туалет и ванная комната, раздельные. И крошечный пятачок "холла", куда выходили двери комнат и удобств. И дверь в общий коридор.
Там, в "холле", как раз холодильник наш орденоносный стоял.
Кухня была общая, в каждом крыле - своя собственная, с тремя электрическими печами и столом. О ней отдельный разговор будет.
Два лифта, огромный вестибюль на каждом этаже, чёрная и парадная лестницы. Балкончики опоясывали общагу с одной стороны, студиозусы обоих полов туда целоваться ходили, курить, читать и троллейбусы встречать ранними утрами.
Вид оттуда открывался пасторально-сказочный: окраина города, военная часть, утопающая в клубах зелени, одна-единственная пятиэтажка - эмбрион будущего района нового, за которой - конец географии. Поля, луга холмистые, далеко-далеко вьются дороги и виднеются поселки, словно горстки разноцветных кубиков на зелёном игральном столе великанов.
Столовка двухэтажная студенческая рядышком, переходом с обшагой сообщающаяся. И мусоропровод!
Европа – «А»! , как говаривал Остап Ибрагимыч.
Только из-за этого мусоропровода проблем было больше, чем профита.
Забили его наши предшественники до самого девятого этажа в первый же год.
Будущий мой супруг участвовал. Рассказывал потом, как пудовой гирей пробить пытались. Так и осталась она в мусоропроводе.
К нашему вселению крышки на нем заварили к такой-то матери, от буйных студентов и оставили, как есть. С гирей и всем добром накопленным.
То-то раздолье тараканами и мышам!
Все годы, прожитые в общаге, воевали мы с ними не на жизнь, а насмерть. Мелком «Машенька».
Написуешь иероглифы, тараканы забалдят, отовсюду повылазят и падают с потолка дождём, издыхая на лету.
Если у кого и оставались брезгливость и чистоплюйство какие, из дому привезенные, так в общаге быстро выветрились.
Особенно когда грянул апрель 1992 с повышением цен и телепортацией из магазов всех продуктов и товаров в черную дыру молодого, дикого капитализма.
Один курс всего и пошиковали барышни на свои стипухи.
Магазинчик, который в домах был, справа от общаги, кормилец и поилец. Хороший ассортимент имел.
После же известных событий остались в нем одни яйца и чулки на подвязках, бабушачьи.
Энто яичное меню до сих пор вспоминаем. Утром яичница, вечером яичница, ночью - омлет. Всё по классике.
А уж если чего сварил, беги поперед себя и крышкой закрывай, да придавливай. Иначе балет тараканий в кастрюле.
И если вы думаете, что барышни, не уследив за шустрыми пруссаками, харч выливали, то зря вы так думаете.
Тараканов выловили, суп вскипятили и только так слопали, даже не морщась.
Родителям нашим лише приходилось.
Зарплату платили неаккуратно, а детей учить-кормить надо.
Мама моя до сих пор с содроганием те годы вспоминает.
И вот она, молодость бессмертная, всё ей нипочём, ребята. Жизнь была прекрасна. Такой и осталась.
Потому и не ностальгирую, а просто вспоминаю и радуюсь, что она была и есть.
Сидишь такой ночью, девки спят давно, а ты гистологию штудируешь, потому что экзамен завтра.
Подруги мои рученьками махнули, всёрно эту шайтан-науку не сдашь на «отлично». Потому учебники под подушки засунули и в обьятия Морфея отправились.
Мне же такое не подходит. Как это не сдашь?! Ещё как сдашь!
Темно в комнате, ночник горит, мыши на полках шебуршат, из сортира какие-то утробные звуки доносятся, время от времени слышится из разных окон тоскливо-требовательный вопль - "Халява, приди!!!"
Так студентики, что поумнее, к экзаменам готовились. Не то, что некоторые дуры, с книжечкой.
Почему дура? А вот об этом - в следующий раз.
Ставрополь. Сельхозакадемия.