"...После того раза Петюня поклялся Павлу не пить. Даже не думать о чем-то похуже. В общем - вести себя хорошо. Поклялся - в буквальном смысле, самой настоящей клятвой. Поклялся, увидев перед собой Пашкину спину, напружиненную, будто ждущую предательского выстрела.
Начало книги о современных Петре и Февронии - читайте здесь
И он исправно выполнял обещание. Послушно ходил на приемы к врачам, покорно терпел все процедуры и сеансы. Не пил, не курил. Даже не нюхал. Не впадал в истерики и депрессии. По крайней мере, внешне это никак не проявлялось.
Теперь ему оставались только прогулки - бесцельные, тусклые, созерцательные, иногда целебные, чаще - отупляющие. Такие прогулки скоро стали необходимым моционом, который совершался в любую погоду. Генка Сладков, друг и всегдашний провожатый как мог отвлекал и развлекал. А если по правде, просто служил фоном Петюниным тоске и боли...
Постепенно срывы сделались реже, руки перестали дрожать, суицидальные мысли, по заверениям психологов, покинули Петюнину голову. Все как-то налаживалось. Только вот сон все отказывался приходить по ночам. Только тело чесалось и зудело беспрерывно, то сильнее, то тише - не позволяя забыть. А дорогие целебные мази в баночках и пузырьках, фирменные и самодельные - копились в тумбочке у кровати неоткрытыми.
...Третий день московские бульвары, скверики и газоны - словно кактусы на подоконнике орошал, выпущенный чьей-то хозяйственной рукой из огромного пульверизатора, мелкий теплый дождь. Почти туман.
Когда наступает такая пора - где-то к концу сентября, немного нарушается обычный порядок вещей.Потому что Москва, с расплывающимися в мокрой дымке огнями магазинов и кафе, становится похожей на Лондон или Париж. Потому что нежно-серое, без намека на солнце, утро становится похожим на вечер. Потому что понедельник, с медленно двигающимися в полусне от всеобщего низкого давления, прохожими, становится похожим на воскресенье...
Немудрено, что от этой путаницы особенно слабые натуры с тонкой душевной организацией каждый раз по осени впадают в тревожную сезонную меланхолию. И на какое-то время - примерно до декабря, на улицах возрастает количество жалких и смешных городских сумасшедших.
Генка Сладков вполне мог сойти за такого. Отличие его от этих несчастных было в том, что Генка выглядел так всегда. Вот как сейчас. На худой, невысокой фигуре с узкими плечами вельветовое длинное пальто - где он только его откопал! - висит, словно на вешалке. На голове - сочно-фиолетовая бейсболка, вязаный яркий шарф вокруг тощей кадыкастой шеи, тяжелые ботинки на "тракторах", потертая сумка с фотоаппаратом через плечо на слишком длинном ремне.
-...осень наступает...
-Угу!, - быстро согласился Генка.
Он уже привык за последнее время и теперь практически автоматом соглашался со всем, сказанным Петюней. И его это тревожило. Во-первых, Петюня рано или поздно заметит этот автоматизм и, не дай Бог, расстроится. А во-вторых - надоело.
Они только что вышли под дождь, покинув одно из тех новомодных заведений, коих много открылось на Патриках. Витаминный бар - там, где вам за цену целой бутылки нормального вина предложат коктейль из свежевыжатого сельдерея с клубникой и лаймом. И вам еще потом придется ведь это пить, потому что - полезно! И м- модно.
-Слушай, Сладкий, давай в следующий раз куда-нибудь... ну, не знаю... в шаурмичную, что ли, пойдем... А?
-На мутятинку потянуло! Это бывает...
-Да нет, не то чтобы... Просто там хоть народ нормальный. Человеческий.
-А чем здесь то не угодили?
-Не могу, понимаешь, больше смотреть на эту публику.
-Какую?
-Да вот на этих... Они что туда, по-твоему, есть приходят?!
-А что же еще?
-Не придуривайся ты. Самому то не надоело смотреть, как эти гламурные дуры сидят там целыми днями и вечно выходят замуж, истошно куря?
Генка расхохотался так от души и смачно, что сумрачному Петюне даже пришлось остановиться, чтобы его подождать.
-Истошно куря! Ха-ха-хаа!
Вообще то это было правдой. Генку тоже всегда, мягко говоря, удивлял контингент подобных заведений. По его наблюдениям он делился на две части. Первую часть составляли мужчины крупных размеров, причем все в строгих серых или черных костюмах. У них классические короткие стрижки, а под стрижками на затылке - тугие жировые складки. Иногда по две или даже по три.
-Во, ты посмотри на него, - делился он сам как-то с Петюней, - Вот он весил килограмм, наверное, сто десять минимум. И вот он заказывает себе суши! Это сколько ж такому кабану нужно съесть суши, чтобы наесться, а?! Чего он изображает? Не понимаю...
Вторая же часть состояла как раз из тех самых "гламурных дур". Которые вообще ничего не ели. Просто сидели за столиками, у барной стойки, иногда поодиночке, иногда - парами. Генка раньше не задумывался над этим, но выходило, что Петюня прав. Они там "выходят замуж" за мужчин со складками на затылке... Но от того, что Петюня умел иногда проявлять такую наблюдательность, Генке было не легче.
Навстречу им - буквально навстречу, еще немного и впечатались бы лоб в лоб - вынырнула из арки парочка подростков с белыми лицами и черными, склеенными гелем, волосами. Они ничего не видели, так как прямо на ходу продолжали неумело целоваться под огромным черным зонтом.
-Тебе влюбиться бы. Смотри, сколько девок вокруг.
-Да не стоит у меня на них! Не могу ничего... в кого влюбляться? В глазах купюры, в головах шмотки, тачки да кабаки...
-Сдается мне, друг мой, у тебя вообще ни на кого не стоит...
Генка не успел договорить, как оказался придушенным за мягкий узел вязаного шарфа. Петюниной ухватистой "ватерпольной" лапой. И даже приподнят над мокрыми гранитными плитами у входа в ресторан "Де ла Мар". Губы у Петюни подрагивали, а вокруг губ быстро краснели неаккуратные шершавые пятна.
Ближайшие прохожие, не меняя скорости, инстинктивно шарахнулись в стороны, охранник "Де ла Мара", куривший на крыльце, выбросил сигарету и предусмотрительно закрыл дверь.
-Чего?, - тихо, не нервничая, как учили психологи, спросил Петюня.
-Молчу, молчу!!
Генка, стоя на цыпочках, косил глазами в лужу, где мокла слетевшая с его головы сочно-фиолетовая бейсболка.
-Молчу! Чего ты?! Мне можно - я друг.
-Таких друзей...
Они перешли дорогу к Страстному бульвару. Маленький уродливый памятник великому и красивому поэту, серый - как асфальт, как дома, как воздух, как все вокруг, простирал к ним руки с гитарой, будто просил о помощи.
Петюня сплюнул в сердцах на пожухший газон Страстного бульвара. Спрятал руки в карманы широких, сползающих с бедер штанов. Широкие плечи под трехцветной кожаной курткой съежились, стали как будто уже. Поникла совсем голова в растаманской вязаной шапочке, и мелкие капли, что текли с челки на нос и подбородок, Петюня не вытирал...
Теперь они шли молча. Вернее - Петюня шел, а Генка семенил за ним, не зная, что сказать.
-Гламурные дуры..., - с удовольствием повторил он, - Н-да... А тебе бы какую-нибудь фею!
-Фею - да, - согласился Петюня, - Только нет их.
Генка задумался. И вдруг...
-Есть! Есть фея, есть, слу-ушай...
Он аж подскочил, несмотря на неподъемные ботинки, а потертая сумка с фотоаппаратом весело шлепнула его по ягодицам. Генка поправил очки без оправы на длинном с с горбинкой носу, полез в карман пальто, и стал тыкать в экран телефона, бормоча оживленно:
-Вот, кстати! Заодно и выясним... Проверим...
-Ты о чем?
-А вот проверим - правда ли, как ты имеешь глупость утверждать, тебя наши офисные девки любят за прекрасную душу и недюжинный ум... Или это только тебе так кажется...
-Как собрался выяснять? Пытать будем? Мною!
-Зачем пытать? Фея то не знает, что ты брат того самого Глебова, правильно? Кинематографично, а? Внешность у тебя сейчас для проверки очень уж подходящая... нет, ну, мне как будущему режиссеру интересно...
Увидев, с каким лицом взирает на него остановившийся Петюня, Сладкий поспешил оправдаться:
-Так... тебе ведь и самому, наверное, интересно... Точно?
-Петюня, ничего не ответив, отвернулся от Сладкого и хмуро зашагал дальше, мимо мокрых скамеек и выключенных фонтанов на Пушкинской площади. Сказать Генке, что ему это интересно - было бы слишком натуральным враньем. А сказать нет... - явная трусость?..."
Продолжение истории - здесь