Снег выпал резко, как обида. Ещё утром гудели трубы, капала с крыш вода и пахло пылью, обнажившейся под весенними следами, а к обеду всё потемнело — и хлынуло. Белыми клочьями, как письма без адресата.
Анна Григорьевна ехала в поезде. Смотрела в мутное окно. Поглаживала подол пальцами. На губах у неё застывала бледная улыбка — такая, какой улыбаются пожилые женщины, если их никто не видит.
Она не чувствовала холода. И жары не чувствовала. Жила как-то мимо тела, через память. Тонкими пластами лежали дни, годы, звуки. Там — скрип досок на даче. Там — запах валерьянки. Там — голос сына: "Мам, подожди, я перезвоню".
Он почти всегда перезванивал. Почти.
Теперь вот позвал — сам.
"Мам, ты приедь. У нас комната свободная, Даша не против. Мы давно хотели, чтобы ты отдохнула от всего. Правда, приедь, а?"
"От всего" — это от дома с пожелтевшими обоями, от подруг, которые уходят в землю по очереди, как в очередь в аптеку. От телевизора, где плачут про войну. От одиночества, пахнущего простоквашей и хозяйственным мылом.
Она приехала.
С чемоданчиком. С кексом. С таблетками, аккуратно разложенными по дням недели. С платочками в сумке. С собой.
Сын встретил на вокзале.
— Мамочка! — Он прижал её к себе крепко, но как-то вскользь. Будто бы обнял во сне.
— Похудел ты, — сказала она, — или пальто широкое?
Он засмеялся, поцеловал в макушку. Волосы у неё пахли шампунем "Клевер и мята".
— Да всё нормально, живём. Вот только Дашка простыла, в нос говорит. Ты не заразишься?
— А я уже как стеклянная банка. Меня и вирусы обходят стороной, — она усмехнулась.
В машине болтали о разном. Пробки. Погода. Старая кошка умерла у соседей. Внуков не планируют. Может, съездят в Грузию летом.
— А я как-то в Батуми была. В семьдесят седьмом. Там камни на берегу как черепа, а вино — как компот, — Анна Григорьевна смотрела в окно.
— Не помню уже, рассказывала ты или нет, — сказал он и включил радио.
Квартира была чистая. Просторная. Всё на своих местах. Идеально. Даже слишком.
Комната ей досталась с балконом. Белые шторы. Комод. Кровать с жёстким матрасом.
— Если что-то не так — говори, — сказала невестка. — Всё под тебя подстроим.
— Спасибо, Дарья. Я не капризная. Я только посидеть в тишине.
— А мы как раз тишину любим.
Дарья была вежливая. Тонкая. Она говорила тихо, всегда в маске — не от вируса, а как будто от чувств. Всё делала правильно: предлагала чай, спрашивала, удобно ли спать, клала дополнительные полотенца.
Слишком правильно.
Анна Григорьевна чувствовала себя актрисой, которая вышла на сцену не в тот момент. Все улыбаются, кивают, аплодируют — но ждут, когда она уйдёт.
А может, просто показалось.
Дни потекли.
Каждое утро она вставала рано. Дышала балконной слякотью. Варила овсянку. Иногда гладила полотенца — чтобы быть полезной. И чувствовать ткань под ладонью.
Дарья уходила работать в соседнюю комнату — "у неё сейчас загруз", а сын приезжал вечером, усталый, рассеянный.
— У нас всё хорошо, мам, честно. Ты отдыхай.
— Я не устаю. Я просто живу.
— Вот и живи у нас, пока не надоест.
— Мне ничего не надоедает. Я привыкла.
Раз в три дня они садились пить чай втроём. Дарья резала сыр аккуратно, как хирург. Сын подливал чай. Анна Григорьевна рассказывала какие-то истории про метро, про новую соседку, у которой "муж умер ещё в восемьдесят первом, а она до сих пор кладёт ему тапки".
Все смеялись. Вежливо.
Однажды ночью она проснулась от шороха. Ей показалось — зовут.
Вышла на кухню. Воды попить. Тихо. Только холодильник дышит.
И вдруг — голоса. За стеной. Сначала думала — телевизор. Но нет, слишком живое.
— Я не выдерживаю, правда, — это Дарья. — Я всё понимаю, она мама. Но я не могу дома чувствовать себя как в музее. Я шепчу, хожу на цыпочках.
— Потерпи. Ещё неделя.
— Уже две! Ты говорил — недолго. А она как будто поселилась навсегда. И вообще... я себя чувствую чужой. В своей квартире.
Пауза. Долгая.
— Поговорю с ней.
— Нет, не надо. Я... я просто устала. Притворяться, что рада.
Что-то хрустнуло. Может, зуб в грудной клетке.
Анна Григорьевна стояла босиком у двери. Пальцы сжимали стакан. Он был холодный, как равнодушие.
Наутро она сварила какао. Ей никто не предлагал, но она вспомнила, что в детстве сын его любил.
— Мам, зачем? Я не пью его уже лет двадцать, — сказал он, не глядя.
— Я... просто.
Дарья вышла из комнаты и застыла в дверях. Что-то в её взгляде было виноватое. Или раздражённое. Или всё вместе.
— Я сегодня к Лене поеду, — сказала Анна Григорьевна. — Подруге. Она в Черёмушках. Я, может, у неё на денёк останусь. Вы не против?
— Конечно нет! Отдохни, развейся, — сказал сын.
Дарья улыбнулась. Улыбка была как скоба: держала лицо.
— Я соберу тебе перекус, — сказала она.
— Не надо. Я не ребёнок.
На улице моросило. Снег потёк, стал водой. Как будто зима растворялась.
Анна Григорьевна не поехала к Лене. Да и нет уже никакой Лены, умерла Лена прошлым летом, тихо, от сердца.
Она пошла в парк. Села на лавку. Смотрела, как воробей носится по лужам.
Достала из сумки конфету. Коровку. Развернула, положила в рот. Слюна пошла сладкая, как из детства.
Она сидела долго. Пока не устала спина. Пока не стало темнеть.
Потом пошла в гостиницу. Сняла номер на сутки. Там пахло стиральным порошком и линолеумом.
Легла, не раздеваясь. Смотрела в потолок.
Глаза текли сами.
"Как же так... я думала, что нужна. Что радость. Что... любят".
И вдруг — звонок.
Сын.
Она не взяла трубку.
Посмотрела на экран и выключила звук.
Впервые.
Наутро вернулась в квартиру.
— Мам! Ты где была?! Мы волновались!
— Я в парк ходила. Потом устала. Не хотела вас тревожить.
Голос её был ровный, как простыня.
— Ну ты бы хоть предупредила...
— А зачем? Вы же просто терпите.
В кухне стало тихо. Даже чайник не пел.
Дарья стояла, прижав руки к чашке. Сын растерянно гладил скатерть.
— Мам, подожди...
— Я не обижаюсь. Нет. Просто... я мешаю. А я не хочу мешать. Я хотела быть — как раньше. Но раньше уже нет.
— Но мы правда тебя любим...
— Любовь — она как какао. Или пьёшь — или не пьёшь.
Она улыбнулась. Не горько. Просто.
— Я поеду завтра. У меня дела. Таблетки заканчиваются. Соседке надо помочь. И сама... сама я дома как-то... легче дышу.
Она уехала. С сыном обнялись на вокзале. Быстро. Как чужие.
Дарья не приехала. Занята.
Весна входила в город босиком. Протаптывала дорожки среди снега. Скворцы кричали, как дети.
Анна Григорьевна сидела на кухне. Пекла оладьи. В окно лезло солнце.
Зазвонил телефон. Не сын.
Просто аптека: "Ваш заказ готов".
Она улыбнулась.
Размешала тесто.
Накрыла сковороду крышкой.
И тихо сказала:
— А я ведь правда — не обижаюсь.
Но оладьи вышли чуть солоноватые.
Наверное, перепутала банку с сахаром.