Дождь стучал по подоконнику старой московской коммуналки, где пахло пылью, капустой и едва уловимыми нотами «Красной Москвы» – духами бабушки Кати. Девочкам было по семь, и этот запах казался им воплощением роскоши, недоступной в пустых магазинах начала 90-х.
– Когда я вырасту, – заявила Алина, разглядывая хрустальный флакон на бабушкином комоде, – я куплю себе такие же. Одни. Но самые лучшие. И назову их... «Победительница»!
Катя, более сдержанная и практичная, сморщила нос:
– Одни? Зачем? Будут другие, еще лучше.
– Нет! – Алина встала на табуретку, будто заявляя миру. – Одни и на всю жизнь. Как настоящая любовь. Или как мы с тобой.
Это «как мы с тобой» стало их клятвой, скрепленной не кровью, а липким от «Дюшеса» рукопожатием, общими слезами над разбитой коленкой, спрятанными двойками и первыми, неловкими стихами Кати, которые Алина слушала, затаив дыхание, в полутемной комнате под одеялом с фонариком.
Жизнь разводила их по разным берегам, но мост дружбы держался. Алина – стремительная, громкая, с амбициями размером с Останкинскую башню. Она ныряла в бизнес-океан 2000-х, тонула, выныривала, обзаводилась квартирой в новостройке, дорогими, но неудобными туфлями и таким же неудобным мужем. Катя – тихая, вдумчивая, растворилась в семье: двое детей, муж-инженер, уютная хрущевка, пахнущая пирогами и детским кремом. Их встречи стали реже: деловые ланчи Алины, перебиваемые звонками, и редкие посиделки у Кати, где Алина, щелкая маникюром по столу, восхищалась детскими рисунками, но глаза ее блуждали где-то далеко, в мире цифр и контрактов.
Разговоры иногда давали трещину. Алина презрительно морщилась при слове «дача» или «распродажа в «Ашане»». Катя не понимала, как можно платить за «духи с феромонами» сумму, равную ее трехмесячному продуктовому бюджету. Но стоило одной из них попасть в беду – муж Алины ушел, оставив долги; у Катиной дочки обнаружили страшный, но излечимый диагноз – как другая мчалась на помощь, забыв обо всем. Алина закладывала свои «феромоны», чтобы оплатить лечение. Катя ночами сидела с Алиной, когда та, опустошенная, плакала в подушку, повторяя: «Я же должна была победить!»
Годы текли, как вода в Яузе – неумолимо и немного грязновато. Седина осторожно пробивалась у висков, морщинки у глаз становились глубже. И однажды, на их традиционном «девичнике» в кафе с видом на закат над Москвой-рекой (теперь уже без мужей, детей и звонков), Алина положила свою, все еще ухоженную, но как-то внезапно осунувшуюся руку на руку Кати.
– Кать... Помнишь, про одни духи? – Голос ее, обычно такой звонкий, звучал хрипло. – Кажется, я их нашла. Но купить не успею.
Диагноз прозвучал как приговор: агрессивно, поздно, неоперабельно. Мир Кати рухнул. Но не их дружба. Она стала ее скалой, ее берегом, ее тихой гаванью в этом урагане отчаяния.
Больничная палата. Запах антисептика перебивал даже слабый аромат «Красной Москвы», который Катя надушила на платок для Алины. Та лежала, маленькая и хрупкая под простыней, подключенная к капельницам. Боль выела ее изнутри, но глаза, когда она видела Катю, еще светились старым озорством.
– Ну что, писательница? – прошептала Алина. – Как там твои стихи? Прочитай что-нибудь... не грустное.
Катя читала. Голос дрожал, срывался. Читала старые, смешные, наивные строчки из их юности. Читала, пока Алина не уснула, сжав в руке платок с бабушкиным запахом.
Она была рядом каждый день. Разбирала почту Алины, спорила с врачами, приносила запрещенные, но такие желанные пирожные из той самой булочной их детства. Она молча держала ее руку во время мучительных процедур. Мыла ее ослабевшее тело с нежностью матери. Рассказывала о детях, о том, как старый двор сносят под элитку.
– Ты... должна была жить, – выдохнула Алина однажды, когда боль немного отпустила. Ее пальцы слабо сжали Катину ладонь. – Твоя жизнь... она настоящая. Семья... дети... пироги... А я... я гналась за «Победительницей»... и пропустила всё.
– Не бреши, – Катя смахнула предательскую слезу тыльной стороной ладони, стараясь говорить бодро. – Ты купила мне ту самую куклу Барби, о которой я мечтала в десять лет. Ты вытащила меня из депрессии после Машиной болезни. Ты... ты моя сестра. Больше чем сестра.
Она наклонилась ближе, стараясь поймать тускнеющий взгляд подруги.
– И знаешь что? Ты права. Одни духи. На всю жизнь. – Катя достала из сумки маленький флакончик, не «Красную Москву», а те самые, смешные «феромоны», которые Алина когда-то заложила ради ее дочки. Катя выкупила их у ломбарда месяц назад. – Вот они. Твои «Победительница». Пахнут... пахнут дорого и глупо. Совсем как ты.
Алина попыталась улыбнуться. Трещинка. Свет в глазах вспыхнул последний раз.
– Держи их... для меня, – прошептала она. – И... носи. Иногда. Чтобы помнить... как мы с тобой...
Она не договорила. Ее рука обмякла в Катиной.
На похоронах Катя стояла, прямая и сухая. В кармане ее пальто лежал маленький флакон. «Победительница». Глупое название. Глупые, дорогие духи.
Дома, когда гости разошлись, дети уснули, а муж молча обнял ее, Катя пошла в ванную. Закрылась. Достала флакон. Брызнула на запястье один раз. Резкий, чуждый аромат ударил в нос. Не ее запах. Совсем не ее.
Она прижала запястье к лицу, вдыхая эту чужую, вызывающе-роскошную сладость. И тогда, сквозь химический шлейф, ей показалось, что она уловила что-то еще. Далекое, теплое, родное. Запах детства: пыль старой коммуналки, «Дюшес», бабушкины духи и безудержный смех двух девчонок, клянущихся быть вместе вечно.
Слезы, сдерживаемые неделями, хлынули потоком. Она плакала тихо, уткнувшись лицом в полотенце, пропитанное этим странным, двойным ароматом – ароматом потери и вечной, нерушимой победы их дружбы. Они были «как мы с тобой». Одни на всю жизнь. И даже смерть не могла отменить этого. Запах на запястье был тому обещанием. Горьким, пронзительным и навсегда ее собственным.