Лето всё проходит, а стрижи все верещат.
Вчера я почему-то начисто потеряла ориентацию во времени; мучительно прикидывала, вспоминала, и в итоге предположила, что сейчас начало или середина июня. Уже к ночи сознание прояснилось, и стало понятно, что от первого месяца остался только хвостик.
Паниковать рано, конечно. Но погрустить для порядку уже можно.
Вчера же я вдруг впала в ступор по поводу того, какой на часах день недели. Такое у меня бывает в будни, регулярно. Но чтоб в выходные... Я даже поймала кратковременный ужас - вдруг рабочий день, а я прохлаждаюсь? Быстро попустило, но вообще, звоночки тревожные. Оно может и неплохо, впасть в маразм и потерять связь с реальностью - по нынешним временам. Но все же я как человек скорее консервативный предпочитаю осознавать себя в пространстве и времени.
Возможно, это всё события последних дней. Или месяцев. Привычные порядки и распорядки стали такими незначительными на фоне застилающей горизонт смерти. На ее фоне совсем иначе начинаешь думать о жизни. И иногда даже иначе жить.
Была вчера в обители печали, навещала того, кто скоро не вернётся. Там оказалось хорошо и пусто. В коридорах и на территории - только медперсонал. Ни души, ни тени. В холле чирикают попугаи, жёлтый и зелёный. Желтый нежно щиплет зелёного и тарахтит не переставая; улетит-прилетит, улетит-прилетит - и так 20 раз подряд, под свои же собственные вопли. Зелёный вяло отбрехивается и не подаёт никаких признаков нежности. Желтый в итоге обижается, улетает в дальний угол и садится спиной к Зелёному, продолжая подавленно истерить.
Внизу под всю это мелодраму блаженно дрыхнут свинки Варя и Глаша.
Оба дуэта по-своему гармоничны и занимательны, но никому, кроме меня, до них нет дела.
В холле пустота. Все заставлено диванами и креслами весёлых расцветок. Все приглашает расслабленно общаться и наслаждаться остатками жизни - под щебетание Жёлтого, под сопение Глаши. Но никто не наслаждается.
На улице тоже - цветы и птицы, и больше никого. Только персонал выбегает иногда покурить.
Для себя я решила, что хотела бы умереть в таком месте. И смотреть на всех этих глупых свинок с попугаями, на цветы и курящих сестер. Смотреть и смотреть, без передышки, пожирать это все глазами и прочими органами; проглотить весь мир и забрать с собой навсегда.
Ладно, не будем о вечном, снова. Точнее, об его отсутствии.
Будем о сиюминутном.
Вспоминаю всякое. Как будто это я прощаюсь навсегда, а не кто-то другой. Вспоминаю и то, что пока не кончилось, и то, что даже не началось - все уже как будто заранее потонуло в прошлом. В общем, видимо, впадаю в маразм. Но об этом я уже писала.
Я настолько преисполнилась, что выбросила еще несколько своих зелёных зайцев - безо всякой жалости. Одного, особо крупного, который у меня числился Зелёным Слоником, я даже предварительно порубила на куски ножом-мачете. Решила выступить в роли естественного отбора - упразднила всех, кто отказывался радоваться жизни.
Также избавляюсь потихоньку от прочих своих му-му - от пыльных этюдников и остатков старых работ. Поразительно, сколько их еще попряталось по углам - начнёшь искать какую-нибудь ерунду и непременно наткнешься на свое великое и ужасное творчество.
Обнаружила целый клондайк масляных красок и рулоны холстов. Сначала подумала продать их за полцены. Потом - по заветам олигархов - решила, что это удочка, а не рыба. Дай, думаю, использую по полной свои нефинансовые активы, наваяю чего-нить на продажу, разбогатею. Посмотрела, сколько стоит высокое искусство на авите и поняла, что продать полуфабрикаты будет гораздо проще и выгоднее. Пусть сами рисуют, кому надо. А продавать ручной труд в наши времена - верный способ упахаться за 2 копейки.
И вот, сижу, прикидываю, собираю все свое здравомыслие в кулак. Смотрю на второй свой этюдник, под завязку забитый маслом, - и понимаю, что нет, не продам - пока. Смешно, конечно; какое мне масло, у меня и с хлебом-то не очень; но уж как есть.
В общем, я словно куда-то собираюсь. Пока и сама не понимаю, куда.
Я уже как-то упоминала здесь один старый фильм; там героиня, потеряв ребенка, смотрит дома на картину, которая ей понравилась когда-то. На картине дети толпой, зимние и румяные, и поющая девочка на первом плане. И вот женщина смотрит, молчит, а потом произносит равнодушно - "а девочка всё поёт".
Девочка-жизнь всё поёт и поет, и ей в общем-то всё равно, здесь мы или нас уже нет.
Не знаю, что с этим делать. Наверное, радоваться, что нас ещё не порубили мачете. И жить за тех, кому уже не доступна такая роскошь.
Пошла я, короче, чего и вам желаю.
До встреч
