У народного артиста Мабуда Магеррамова работа над ролью не заканчивается никогда, даже если играть ее десятилетиями. Она «растет» вместе с артистом, становится интереснее, объемнее, обретает новые оттенки. Все 80 с лишним театральных ролей актера Магеррамова, совершенно разные, выросли из одного корня – из бакинского детства мальчика Мабуда.
Мне повезло родиться не только в одном из красивейших городов мира – Баку, но и в самом уютном его районе – Баилове (сегодня – Сабаил). Это название часто будет упоминаться в моем рассказе, потому что с ним связано множество историй. Я даже службу в армии проходил здесь: меня как выпускника театрального института направили в концертный ансамбль Краснознаменной Каспийской флотилии, и наши казармы располагались именно в Баилове, примерно там сейчас находится спортивно-концертный комплекс Crystal Hall. Впрочем, дома наш ансамбль тогда бывал редко, в основном гастролировал. Несколько раз даже выступал с концертами на палубе крейсера – незабываемые ощущения!
Итак, я родился в баиловском роддоме им. Крупской. Несмотря на то что у самой Надежды Константиновны детей не было, в заведении ее имени появились на свет тысячи бакинцев, в том числе очень известных. Мое раннее детство прошло в Баиловском саду и на бульваре, под перезвон трамваев, курсировавших от площади Азнефть до нашего района. На бульвар няня, мама Шура, водила меня дышать морским воздухом после тяжело перенесенной кори. Няня и ее муж Магомед, которого все называли дядя Миша, были бесконечно теплыми людьми, от них я слышал только добрые слова и сказки со счастливым концом.
У Баиловского сада всегда был особый запах. За порядком там следил садовник дядя Гусик, который ухаживал за цветами так, будто это его дети, детей же он от цветов отгонял. Трогать, тем более рвать их категорически запрещалось. Нюхать – можно, но на расстоянии. Зато диковинные плоды – мы называли их «обезьяньим хлебом» – дядя Гусик великодушно разрешал поднимать с земли и играть ими. Игры эти были чреваты неприятностями: упавший с дерева «хлеб» был покрыт липким соком, который с трудом смывался с рук и особенно с одежды. Позже я узнал, что «обезьяньим хлебом» зеленые плоды величиной с теннисный мяч называли только в Баку, настоящее название растения – маклюра.
Бакинцы – большие мастера придумывать забавные названия, а именам придавать уменьшительно-ласкательную форму. Например, настоящее имя дяди Гусика – Гусейн-ага, но я не слышал, чтобы кто-нибудь так к нему обращался. Я же свое редкое имя получил от деда. Оно древнеарабское, означает «обожествляемый», «боготворимый», «предмет поклонения», – гордое, красивое имя. Узнал я об этом лет в 17, но уже в детстве отчаянно сопротивлялся, когда друзья пытались для простоты называть меня Мишей. Тем не менее сестры звали меня Мабусей, а папа – Гугушем. Учился я в школе № 49, которая уютно располагалась у Баиловского сада. Но туда попал не сразу: сначала месяц провел в знаменитой спецшколе им. Бюльбюля. То есть меня туда приняли, но, вопреки ожиданиям мамы, определили не в класс фортепиано, а на виолончель. Мама была страшно разочарована, ведь обе мои старшие сестры уже прилично играли, меня она видела третьим пианистом в семье, а тут такое… Поэтому было решено отправить меня в обычную школу и дополнительно в музыкалку № 3. На отделение фортепиано.
***
Часто в семьях роли распределяются так: один родитель строг с детьми, а второй их балует. Моя мама Амина-Хатун относилась к первой категории. По образованию она была экономистом, а по сути – поэтическим импровизатором. Могла моментально подобрать рифму к любому слову и вообще разговаривать стихами. Иногда к маме приходила ее подруга Таира, обладавшая таким же талантом, и они устраивали поэтические батлы.
В мамином исполнении я прочно запомнил такие вирши: «Юрий Гагарин – хороший парень. Пьет молоко, летает высоко». Так она по утрам приобщала меня к здоровому питанию. Стихи, кстати, не ее, народные. Мама почему-то про первого космонавта ничего сочинять не стала, хотя вся страна только о нем и говорила. Когда Гагарин совершил свой полет, мне едва исполнилось четыре года. И я старательно пил молоко: очень хотелось быть как Юрий.
***
Эту заветную мечту исполнили сестры и вместе со мной совершили дерзкий космический полет. Дело было так.
Родители купили новый диван и не могли нарадоваться тому, каким уютным он сделал наш дом. Не думая о последствиях, поставили диван рядом с высоким шифоньером – он-то и стал нашим «Байконуром». Целую вечность мы взбирались на проклятый шкаф. Сестры оказались гораздо ловчее меня: собственно, лезли-то они, а я просто цеплялся и висел на них. Последним усилием они втянули меня наверх, больно ободрав кожу на запястьях, но плакать было некогда, нас ждали лавры Гагарина. Взявшись за руки, мы втроем спрыгнули с «Байконура» на диван.
Полет прошел нормально, но из дивана, на который мы приземлились, повыскакивали пружины, а в середине образовалась яма, названная в семье «космической». Поначалу мы неловко скатывались в нее всякий раз, когда пытались усесться перед телевизором, а потом приноровились, стали подкладывать туда подушки.
А вот соседи нашему дивану не доверяли и приходили со своими скамеечками. Приходили потому, что телевизор во всем дворе, где проживало 16 семей, был только у нас: папа, глубоко неравнодушный ко всем достижениям прогресса, купил первую же модель. Разумеется, все соседи хотели полюбоваться на чудо техники и получить удовольствие от нового развлечения, так что практически каждый вечер перед экраном располагались пять-шесть человек (соседи тактично не заваливались всем двором и соблюдали очередность посещений нашей квартиры). Тогда не принято было смотреть телевизор молча: действие фильмов комментировали, персонажей бурно обсуждали, с ведущими новостей спорили.
Мама любила гостей: искренне радовалась и ежедневным визитам соседей, и довольно частым приходам друзей. Она прекрасно готовила и с удовольствием всех угощала. Спустя годы я собрался в Петербург на съемки фильма «Парк» режиссера Расима Оджагова, которые совпали с его днем рождения. По бакинской традиции я спросил, что ему привезти из Баку, и услышал: «Долму твоей мамы». Так что в Питер я в тот раз полетел с кастрюлькой в руках.
***
Настоящим must have для нас, баиловских пацанов, были так называемые бакинские санки. К снегу они никакого отношения не имели, но типичный баиловский рельеф с его пригорками идеально подходил для катания на них.
Для сооружения этих санок требовались пара ящиков из-под овощей, сколоченных из толстых досок, и три подшипника. С ящиками проблем не возникало, а старые подшипники нам поставляли работники Судоремонтного завода им. Вано Стуруа и одновременно наши соседи дядя Лёва, дядя Петя и дядя Талыб. Они же помогали приспособить на тачку подшипники, два сзади и один, «приводящий», спереди. К переднему еще приделывалась деревянная рукоятка, которая была рулем, но вообще-то бакинские санки были слабо управляемым транспортным средством, лишенным к тому же тормозов.
На своих грохочущих машинах мы, подростки, скатывались с баиловских холмов под визг девочек и рыдания малышей, умолявших нас посадить к себе в «кабину». Как понимаете, бакинские санки были развлечением всесезонным, так что 365 дней в году мамы всерьез опасались за наши жизни.
Мне везло, всего раз я перевернулся и проехал щекой по земле. В это время из магазина шла соседка тетя Насиба. Она принялась промывать мою рану только что купленной минералкой «Бадамлы». Интересно, но азербайджанская термальная вода подействовала как перекись водорода. Во всяком случае, когда я вернулся домой, рана выглядела так, что никто не стал хвататься за сердце и вызывать скорую.
***
Как все бакинские дворы моего детства, наш двор в Баилове был интернациональным. Весной мы вместе праздновали Новруз-байрамы, Пейсах и Пасху. Сначала весь двор объедался шекербурой, пахлавой, шор-гогалами, потом – мацой, и наконец, куличами и крашеными яйцами. Как везде в Баку, в нашем дворе на Новруз и Пасху происходила популярная «битва яиц». По правилам игры, надо было стукнуть так, чтобы яйцо противника разбилось, а твое – нет. Победитель забирал расколотый трофей.
Мамин брат, дядя Бадраддин, мастер-краснодеревщик, выточил для меня на станке деревянное яйцо и раскрасил его как пасхальное. Отличить от настоящего его было невозможно. С ним у меня имелись все шансы стать абсолютным чемпионом двора на долгие годы. Я даже успел собрать небольшую горку «военной добычи», но в ходе одного из боев несокрушимое яйцо с характерным звуком упало на асфальт. «Тахта юмурта (деревянное яйцо)», – завопили развеселившиеся игроки и в наказание за шулерство несколько месяцев так меня называли.
***
Актером же я стал во многом благодаря трем людям: отцу Алиаскеру Магеррамову, моей старшей сестре Алле-Агигат и Аркадию Райкину.
Папа меня обожал и баловал. Друзьям он рассказывал: «Всегда покупаю своему Гугушу две одинаковые игрушки. Одну он сразу ломает и смотрит, что внутри, а со второй играет». Однажды, мне было лет пять, я попросил папу купить мне игрушку, а он несколько дней ее не приносил. Я стал дожидаться папиного возвращения с работы и выразительно смотреть на него большими грустными глазами. У отца тогда случился на работе аврал, он действительно забывал о подарке и первое время честно в этом признавался. А потом решил нарушить поднадоевший ритуал и с прискорбием сообщил, что в «Детском мире» был пожар. Номер не удался, я сразу спросил: «А что, разве в Баку только один «Детский мир»?» Но в основном жизнь с нашим папой запомнилась как нескончаемый праздник. Он был щедрым, жизнерадостным, любил и умел делать сюрпризы.
У одной из моих сестер были проблемы со здоровьем, и однажды мама повезла нас, детей, в Железноводск на воды. И вот возвращаемся домой. Поезд делает остановку в Баладжарах, до Центрального бакинского вокзала совсем близко. Неожиданно в купе входит папа: он на машине добрался до Баладжар, чтобы нас встретить на полчаса раньше. В руках держит пакеты с горячим хлебом из тандыра, свежим сыром и маслом, черной икрой и фруктами: папа позаботился о нашем завтраке.
Прибываем все вместе на вокзал. Суета, спешка, пассажиры устремляются к выходу. И тут я замечаю, как папа берет у проводницы свернутый желтый флажок, машет им в открытое окно, словно дирижерской палочкой, и в этот момент раздаются звуки торжественного марша: на перроне стоит самый настоящий духовой оркестр и играет в нашу честь!
Папа работал заведующим кафетерием в гостинице «Новая Европа» (сейчас там офис ЛУКОЙЛа). В этом кафе без названия он в советские времена неофициально устроил настоящий творческий клуб. «К Алескеру» приходили пообщаться музыканты, актеры, режиссеры, художники, все креативные люди Баку. Так что духовой оркестр, который утром встречал нас на перроне, вечером вкусно угощался у папы в кафе.
Папа был человеком хлебосольным, частенько кормил артистов бесплатно или в долг. Когда его не стало, а я только пришел в театр после армии, один народный артист, человек ироничный, сказал мне: «Эх, Мабуд, если бы ты собрал все деньги, которые мы, артисты, должны твоему отцу, то стал бы миллионером!»
Папу любили бакинские актеры, приглашали на премьеры. Частенько отец брал с собой и меня. Вот почему я в детстве детально изучил репертуар Театра музыкальной комедии, Театра оперы и балета, Аздрамы и Русской драмы, но при этом так и не дошел до Кукольного театра и ТЮЗа.
Артисты приходили не только в папино кафе, но и к нам домой. И там мой отец, человек артистичный и фактурный, из тех, кто приковывает к себе внимание публики, часто начинал читать наизусть «Гамлета» по-азербайджански. Он не был профессионалом, не знал теории сценического искусства и практики «проживания» роли, но обладал актерской органикой и харизмой. «Быть или не быть?» он исполнял, что называется, «на разрыв аорты».
«Алескер, дорогой, как хорошо, что ты не пошел в актеры», – говорили гости, когда папа заканчивал страстный монолог. Тут они брали эффектную паузу и добавляли: «Иначе что бы мы делали рядом с тобой на сцене?!»
Но давайте перейдем к Райкину. В 1960-х он приехал в Баку и выступал в баиловском ДК Ильича. Родители взяли меня на концерт, я впитывал все увиденное как губка и на следующий день принялся выдавать скетчи Аркадия Исааковича, пытаясь повторить его манеру. И папа сделал то, что определило мой дальнейший путь: поддержал, похвалил, поаплодировал, расцеловал. Как только к нам пришли очередные гости, он попросил меня выступить в роли Райкина. Я снова купался в комплиментах, а потом еще раз, и еще… Когда одна из моих сестер, Алла-Агигат, поступила в Ленинградскую консерваторию, я часто ездил к ней на каникулы. Мы ходили в лучшие питерские театры: комедии, имени Ленинского комсомола, БДТ, – и я окончательно решил стать актером. Никто уже не узнает, о чем говорили родители, обсуждая мое будущее. Но в итоге мама, мечтавшая, чтобы я стал врачом, уступила доводам папы и согласилась с тем, что мне надо поступить на актерское отделение Азербайджанского института искусств. И я поступил.
Так началась моя театральная жизнь, но это тема другого рассказа…
Мабуд Магеррамов вырос в Баку, окончил Азербайджанский государственный институт искусств им. М. А. Алиева. Сыграл более 80 ролей в Азербайджанском государственном академическом русском драматическом театре. Работал в Союзе кинематографистов Азербайджана, был директором Азербайджанского отделения ВТПО «Киноцентр» Союза кинематографистов СССР. Член Правления Союза кинематографистов Азербайджана, член Союза театральных деятелей Азербайджана, лауреат конкурса «Бакинская осень – 83». Снялся в более чем 40 фильмах. В 2000-м получил звание заслуженного, а в 2006-м – народного артиста Азербайджана. Награжден медалью «Мастер».
Еще из рубрики «Бакинство»:
Текст: Елена Аверина
Иллюстрации: Маша Пряничникова