— Одевайся. Сегодня идём в кафе, — сказал Андрей, даже не отрываясь от планшета.
Не спросил. Не предложил. Просто сказал.
Мы двадцать восемь лет вместе. Кафе — не про нас. Мы про магазин «Магнит», про акцию «купи три — четвёртый в подарок» и про «пельмени по-быстрому». А тут — кафе.
— Какое ещё кафе? — не поняла я. — У нас же суп вчерашний, салат свежий, хлеб есть.
Он впервые за долгое время отложил планшет.
— Говорю: собирайся. Через полчаса выезжаем. Не на похороны же.
Ни повода. Ни годовщины. Ни гостей. У меня замирает сердце. Такое бывает только в кино, когда муж перед разводом устраивает «красивую точку». Или когда решает сказать, что у него новая.
— Андрей… — начинаю я, но он перебивает:
— Лен, ты меня знаешь. Я просто хочу поужинать с тобой не между плитой и сушилкой. А как нормальные люди. За столом, где нет газеты с кроссвордом и кота на табуретке.
Он встал. Ушёл в спальню. А я осталась стоять посреди кухни в фартуке, с мокрыми руками и ужасом внутри.
У меня было двадцать минут на всё. Волосы — под резинку. Брови — расчёсочкой. Платье — то самое, «не на каждый день», купленное по распродаже год назад. Макияж — если это можно назвать макияжем. Помада «Рубин» — старая, но в тон.
Он ждал в машине. В пиджаке. В кожаных ботинках, не стоптанных. Волосы уложены. Гладко выбрит. Как на первую встречу.
— Ты красивая, — говорит. И я слышу в голосе дрожь, которую давно забыла.
Мы едем в кафе на Набережной. Его только открыли, но Андрей каким-то чудом забронировал столик.
— Что случилось? — спрашиваю в лоб.
Он смотрит на меня с таким выражением, будто давно хотел что-то сказать, но не знал как.
— Случилось то, что ты давно заслужила. Нормальный ужин. Без кастрюль и телевизора. С вилками и салфетками, как в кино.
Я замерла. Смотрела на него и думала: это точно мой Андрей?
Меню принесли в твёрдой обложке. Цены — как в аптеке. Слова — как из другого мира. Панакота, пармиджана, ризотто с трюфельным маслом. Хотела спросить, есть ли у них гречка с котлетой, но промолчала.
— Возьми, что хочешь, — говорит он. — Хочу тебя порадовать.
Он держался за руку. В кафе. При людях. Андрей, который всегда говорил: «На людях руки не распускают».
— Андрей, скажи честно. Это прощальный ужин?
Он рассмеялся. По-настоящему. И я впервые за долгое время вспомнила, как звучит его смех.
— Нет, Лен. Это начало. Я сегодня уволился.
Я чуть не поперхнулась.
— Уволился?!
— Да. Я больше не буду ходить в эту контору, где нас держали за винтики. Я открыл ИП. С другом. Мы займёмся тем, что любим. Я ремонтирую старую технику, ты знаешь. А он — электронику. Мы взяли маленькое помещение под мастерскую. И мне больше не надо подчиняться идиоту с табличкой на двери.
— Ты… с ума сошёл?
— Возможно. Но я хочу жить. А не просто доживать пятницу в ожидании понедельника.
Я не знала, что сказать. Только ела свой салат с клубникой и авокадо и чувствовала: всё меняется.
Он вёл себя так, как будто мы только что сбежали со скучной свадьбы. Пил лимонад с трубочкой, крутил в руке бокал, улыбался официантке и шептал мне в ухо:
— Помнишь, как мы бегали к Волге босиком после занятий? Холодная вода и тёплые ладони?
Я кивала.
— Двадцать лет не держал тебя за руку, — признался он. — Всё боялся, что ты подумаешь: что я, старый хрыч, что ли? А сегодня понял — я больше боюсь не успеть.
— Не успеть что?
— Пожить с тобой. Не просто рядом. А вместе. По-настоящему.
Мы шли по пустой улице. Он предложил мороженое. Я отказалась. А потом вернулась и взяла. Потому что когда ещё?
На лавочке у сквера он достал из кармана маленькую коробочку. Я подумала: кольцо. Но там были ключи.
— Это что?
— Наш новый балкон. Я снял мастерскую, но наверху — маленькая комната. Светлая. Я хочу, чтобы ты приходила туда пить чай. И писать. Ты же писала раньше? В тетрадках?
Я смотрела на него. А в груди — будто огонь. Писала. Когда была другой. Пока не утонула в супах, родительских собраниях и ипотеке.
— Лен, я помню тебя. Настоящую. А теперь хочу, чтобы ты вспомнила себя.
Ночью мы лежали, обнявшись. Без телефона. Без телевизора. Без фоновых звуков.
— Спасибо, — сказала я.
— За что?
— За то, что выбрал меня снова.
Он поцеловал меня в шею. А я подумала: вот оно. Счастье. Без банта, без роз, без пафоса. Но настоящее.