Пока в телефоне районной больничной регистратуры играла приятная музыка, Люля почистила зубы, умылась, покормила кота и сделала лёгкую гимнастику. Полила цветок и потанцевала перед зеркалом. Позавтракала. Трубку так и не взяли. Ну и не больно надо, сдаст кровь в платной поликлинике. Лучше потратить деньги, чем время и нервы.
Она уже знает, что скажет расфуфыренной платной врачихе:
«Ваша цель: навязать дорогие и ненужные услуги. Моя задача: не остаться без куска хлеба с пенсии. У вас тоже есть мать...»
Обычно это срабатывает и ей прописывают только самые необходимые анализы.
После обеда путь лежит в пенсионный. И тут у Люли тоже заготовлена оборонительно-наступательно-обличительная речь.
«Вы все сидите на моей шее. Ваша зарплата — мои отчисления. И вот эти золотые серёжки на вас — да, да, милочка! - это тоже мои кровные. Я вас кормлю и пою, так что извольте…»
Далее в зависимости от обстоятельств: «Извольте мне тут не хамить… не распивать чаи на рабочем месте… не переглядываться и не строить усмешечки… не разговаривать на этом вашем птичьем языке, а объяснить нормальным человеческим языком».
Нельзя расслабляться ни на минуту: или ты — или тебя. Свернуться в клубок и ощетиниться иглами. И вечный бой, покой нам только снится - даже на пенсии. Особенно на пенсии.
Да-с, дорогие мои: Люля, озираясь, с робостью входит в страну по имени Старость. Последние годы эта терра инкогнита неспешно приближалась, брезжила узкой безжизненной полоской в бинокле усталого мореплавателя. Неплодородная сухая, неприветливая земля. Не знакомая, не изведанная, не изученная, да, честно говоря, исследовать особого желания нет. Но придётся, голубушка, не ты первая, не ты последняя.
Что её ждёт? Извилистые тропки из острых камней, что бездумно разбрасывала всю жизнь, и вот пришла пора идти по ним и больно ранить босые ножки. Текут ли там мутные реки боли, льют ли едкие дожди слёз, стелются ли вязкие туманы беспамятства, разверзаются ли пропасти внезапных недугов? Лучше об этом не думать.
Путь прерывист, как точка-тире, приходится на каждом шагу останавливаться и боязливо смотреть под ноги. Делать паузы, замирать, оглядываясь, и припоминать время былое и лица, давно позабытые. Иные воспоминания жгут огнём, хочется вскрикнуть. Что это напоминает?
- Стаккато! - кричит учительница. - Это место играется стаккато!
За фортепиано сидит Соня, а Юлька благоговейно примостилась в уголке. Соня ненавидит музыку, а Юлька обожает, прямо-таки ласкает глазами инструмент, пюпитр, ноты. У неё тощенькие музыкальные пальцы, а у Сони какие-то сосиски. При этом — бывает же такое! - у подружки идеальный слух и её готовят на конкурс, а Юльке медведь на ухо наступил и не только хорошенько на нём потоптался, но ещё и всласть выспался.
Юлька напросилась, выторговала разрешение присутствовать на подружкиных уроках.
- Вытаскиваем, вытаскиваем стаккато! Горячий чайник, подушечкам больно! - кричит учительница, имея в виду подушечки пальцев.
Вымытые с мылом, розовенькие сонины пальчики вздрагивают, отдёргиваются «обжигаясь», снова опускаются, на секунду задумываются — и подпрыгивают, будто их колют спрятанные в клавишах острия невидимых иголок.
Звук получался звонким и лёгким — не чета нынешнему.
***
Итак, Люля вступает в возраст дожития.
Благословен тот, кто входит в него с ясной головой. Люлиной кузине не повезло. За ней давно замечали странности. Она в задумчивости укладывала в морозилку недочитанный роман и засовывала с улыбкою странною в книжный шкаф колбасу, чтобы обнаружить её через полгода позеленевшей и облепленной мелкими муравьями. В задумчивости крошила на тёрке брусок мыла, мечтательно улыбаясь, посыпала белой пахучей стружкой салат «мимоза» и выносила блюдо гостям. Всё это выглядело даже мило и служило поводом для анекдотов до тех пор, пока ей не приснился сон.
Она в задумчивости берёт и бережно прижимает к груди полешко. В задумчивости несёт к печке, открывает рукавицей прозрачную от жара дверцу… И тут просыпается: на её руках грудничок! Вот почему полешко было такое тёплое, тяжёленькое и очень родное. И просыпается второй раз: никакого грудничка нет, это был сон во сне!
В ту же неделю кузина смиренно переписала квартиру на дочь, собрала узелок и добровольно сдалась в дурку. Каждые полгода ложится снимать сезонные обострения, в остальное время ходит на приёмы как на работу.
Люле старость принесла крупный бонус: она чаще видится с внуком Владиком. Смотрят мультики, читают книжки — те, которые ещё не успели запаять в пластик, подвергнуть аутодафе. И как проглядели озабоченные учёные дяди столь вопиющий факт, что влечение Снежной Королевы к мальчику Каю носит признаки педофилии? И что гостевание Белоснежки в пещере у семи гномов намекает на групповое сожительство, а женитьба крота и жабы на Дюймочке — явная отсылка к зоофилии!
А Мальчик с пальчик — помилуйте, это же готовый сборник уголовных статей! Чтобы спасти детей от голодной смерти, родители заводят их в дремучий лес, практически в пасть Людоеду! Когда же малышня возвращается целёхонькая и невредимая — бросаются обнимать и обливаться крокодиловыми слезами. Потому, что ведь нужно доделать задуманное до конца и наутро снова увести мелких засранцев подальше, чтобы те уж точно оттуда не выбрались.
Хорошо, что внук пока не знаком с логикой. Его мучают другие, более насущные вопросы. Бровки насуплены, на личике читается борьба глубоких сомнений, попытка разрешить мучительные коллизии.
- Сегодня Айгуль Максутовна на прогулке громко пукнула. Они с нянечкой так смеялись, а Айгуль Максутовна сказала: «Не надо было есть окрошку на газировке». Люля, а Снежные королевы тоже пукают?
Это внук переделал её в Люлю, когда имя Юля было слишком трудным для его произношения.
- Нет, конечно. Она же королева!
Владика вполне устраивает ответ, он удовлетворённо кивает. Какие у него прозрачные глазёнки, как ключевая вода. Бабушка для него пока непререкаемый авторитет, советчик, третейский судья, чьё слово закон.Как быстро это закончится! Внук вырастет, воткнёт наушники, вытянет ноги в проходе и остекленеет взором. И будет кричать: «Стучаться надо!»
- Ну давай дальше читай, - разрешает Владик.
- Сначала салат, - ставит железное условие Люля. Внук, дитя фастфуда, пиццы, чипсов и соков из коробочки, отторгает всё растительное, содержащее клетчатку и витамины, полезное и живое: овощи, фрукты, ягоды. Их приходится впихивать в него с криками, с применением физической силы и даже вероятностью вывихнуть нежную детскую челюсть. Так палач из средневековой китайской сказки впихивал в рот жертве, о ужас, ковшики кипящего варенья. С гримасами, корчами, мычанием и попытками выплюнуть, салат съеден. Бабушка и внук оба изнеможены и некоторое время приходят в себя.
« – Ну, ваша светлость, – сказал Мистигрис, – довольны ли вы вашим покорным слугой? Всё это – дело моих рук.
– Ты лжёшь! – прогремел над его головой голос.
– Для меня такое счастье быть подле вас! - продолжал придворный министр. - Больше я ничего не желаю!
– Ты лжёшь! – опять загудело наверху.
– Да что же это? Синьор, никто не смеет сомневаться в моей преданности!
– Лжёшь! Лжёшь! – загудело во всех углах.
– Синьор Зербино, не слушайте их! – закричал Мистигрис в тревоге. – Я вас уважаю. Я вас обожаю! Клянусь вам…
– Лжёшь! – закричали на все голоса стены, колонны и ступеньки.
– Лжёшь! – зазвенели тарелки и стаканы.
– Лжёшь! – заскрипели стол и кресла, и даже затопали ногами».
Внук уснул, справившись с трудным днём, устал от впечатлений. Подрагивает крошечными ноздрями пуговичка носа, полуоткрыт широкий как у лягушонка рот. Люля перенесла его в кровать, вялые ножки свешиваются — как до обидного быстро он растёт!
Включила телевизор. Там сидели и выступали мистигрисы. Их лица были сама честность, глаза голубые-голубые, чистые-пречистые: никто не смеет сомневаться в нашей преданности. «Ты лжёшь! – прогремел над головой голос. - Лжёшь! – закричали стены, колонны и ступеньки. - Лжёшь, лжёшь, лжёшь!»
Люля сама погружается в сон. Последняя мысль: «И как до сих пор не запретили такую крамольную сказку?»
***
Чем хороша старость? Наличием внезапно образовавшейся кучи свободного времени и гарантированного ежемесячного пенсиона, даже если его приходится рассматривать в микроскоп.
Люля раскидывает на кухонном столе четыре розовых пятитысячных бумажки и глубокомысленно замирает над ними, как цыганская гадалка. Как Скупой рыцарь. Как сорока над кашей. Этому дала, этому дала. Первая бумажка — в разинутый клювик коммуналке, вторая — оголодавшей аптеке. «Нам! Нам!» - пищат и скачут прожорливые цены в продуктовом отделе. Последняя купюра — в копилку НЗ, и ещё на стрижку и покраску волос, потому что женщина во всех обстоятельствах должна оставаться женщиной. Это тот спасительный хлипкий плотик, за который в равнодушном безбрежном океане до последнего цепляется мореплаватель.
Проклятая седина старит на пять… на десять... нет, на двадцать лет. Вот зачем женщина седеет? Вероятно, природа таким образом сигнализирует, издали отталкивает партнёров: стоп, я не репродуктивна. Не плодоносна, как трухлявое дерево, обходите меня стороной. Не тратьте драгоценное время, обратите его на женщин фертильного возраста. Но ведь очереди из желающих оплодотворить Люлю и так не наблюдается, тогда зачем этот жестокий карнавал и переливающаяся люминесценция на голове? И никому невдомёк, что Люля застряла в возрасте десяти лет и на самом деле, если сбросить обманчивую подвядшую шкурку, объявится голенастая любопытная девчонка с широким как у лягушонка ртом.
***
У внука свои дилеммы,у Люли свои. Выбор в пользу парикмахерской или шляпки, под которую можно прятать отросшую предательскую седину? Шляпка, конечно.
Ходить нынче в магазин — то ещё испытание. Люля берёт с собой Соню. Та, по её признанию, тоже остановилась где-то в возрасте двенадцати лет.
Продавщица вскакивает как солдатик: «Добрый день, вам подсказать?» Все они нынче вымуштрованные, клиентоориентированные, других не держат. Что желаете?
Люля желает уединиться и спокойно померить шляпки, чтобы никто не висел над душой и не маячил за спиной в зеркале, не лез поправлять: «Эту шляпу носят так». Девушка, если понадобится, я вас позову.
- Вот этот фасончик вам будет очень к лицу.
Девушка, я же русским языком просила оставить меня в покое. Я всё понимаю: торговый зал пуст, покупателей нет, выручка горит, магазин на грани банкротства, хозяйка грозит вышвырнуть, потому что не собирается кормить дармоедку. А кому нынче легко?
Милая девочка, ты опоздала родиться лет на сорок. Тогда бы не плелась следом, лепеча: «Чем помочь?»(в глазах читается тоскливое: «Купите же, купите хоть что-нибудь!»)
О, сорок лет назад ты бы царила и владела прилавком и тем, что под прилавком, и чёрным ходом, и складом. Ты бы плыла Снежной королевой, твой холодный взгляд ловили бы десятки и сотни умоляющих глаз из очереди.
Молодость подруг пришлась на 80-90-е. Пустые полки, талоны, колбасные электрички, повальный дефицит. Не удивительно, что народ задрав штаны рванул за счастьем в перестройку. Потом, правда, рад был укусить локоть, да поздно. Чем такое счастье, лучше дефицит и очереди. Из двух зол меньшее. По-другому у нас почему-то не получается, вечно над нами довлеет выбор из двух зол.
Очередь, спросит девочка? А что это? Народ перекормлен, избалован, понятие «очередь» перешло в разряд архаизмов и атавизмов, отмерло и отвалилось как хвостик у человека. А ведь почти весь двадцатый век прошёл под знаком очереди! Это явление не заслуженно обойдено вниманием, хотя в своё время сыграло огромную общественную и политическую роль, наложило отпечаток на бытие и сознание миллионов, и уж точно достойно изучения социологов, психологов и политологов.
Бабушки до сих тоскуют по очередям. При скоплении нескольких человек срабатывает условный рефлекс, и они несутся, на ходу вытаскивая пакеты, пристраиваются в хвост и только потом отдышавшись спрашивают: «Что дают?»
Для них это милый атрибут молодости. Люди делают шажок вперёд – и ты вместе с ними. Люди качнулись назад – и ты послушно пятишься. Малейшее движение индивида как нервный импульс передаётся чуткой человеческой многоножке. Есть в этом что-то завораживающее, гипнотическое.
Очередь издаёт мощный, неумолчный гул, шевелится, волнуется, дышит в унисон. Это единый живой организм. Твоя грудь тесно упирается в спину впереди стоящего товарища. Твой пах, как единственно возможный пазл, идеально входит в упругость чужих ягодиц.
Сзади прижимаются так же плотно, елозят,сопят и вдруг что-то горячее и твёрдое упирается сквозь юбочку в пугливо вздрогнувшую, невинную девичью попу… Изгибы идеально вписывается в тёплые чужие изгибы. Да и какое оно чужое? Спаялись, сроднились, слились, срослись каждой впадинкой, выпуклостью и впуклостью. Я помню все твои трещинки. Честные люди после сплочённой советской очереди обязаны были жениться.
- Помнишь телемост: «В СССР секса не было!» Америкосам такие разнузданные фантазии не снились!
И невдомёк юной продавщице, чего это возрастные тётки застряли за гардеробной шторкой и хихикают как девчонки.
***
Люля купила ажурную беретку с вишенками, ничего так. Вишенки, конечно, оторвёт, она ещё не совсем ку-ку.
Сели обмыть покупку чашкой чая с рогаликом. Напротив через толстое стекло отдел мягких игрушек. Дорогущие полутораметровые меховые, белые и розово-голубые медвежата, тигрята, слонята. Неужели находятся идиоты, кто берёт эти гигантские пылесборники? Да ещё такого маркого цвета?!
Подруги переглядываются. Вот так незаметно и превратишься в старых брюзг. А ведь ещё вчера, фыркая и давясь от смеха, удирали от старушенций, мумиями оседлавших дворовые скамейки...
Мимо прошёл табунок девочек-подростков, горбясь и шаркая ногами. Тонкие полудетские щиколотки болтаются в ортопедических бутсах, как пестики в ступках. Парусами шлёпают на ногах, волочатся по полу грубые штаны, по образцу Северная Корея. Девичьи трогательные шейки выглядывают из неуклюжих воротов растянутых худи. Цвет глубоко чёрный, и это в самую жару. В тренде монашеский аскетизм, асексуальность, нарочитая мешковатость. Направление называется оверсайз.
Мода требует жертв. Давно ли ровесницы этих девочек мучились, вползая и вбивая себя в соблазнительные топики и брюки на три размера меньше — хоть вазелином мажься. Нынче лопающиеся на заду джинсы увидишь только на милфах. А дочка зимой морозила голые лытки. Как Люля ненавидела и прятала уродские, клоунские клетчатые, короткие штанишки. Что это, вечный протест? Но против чего?
Мода чутко, нервно, болезненно реагирует на любые общественные подвижки. Так растение биофитум чувствительный вздрагивает и сокращается от малейшего прикосновения. Неча на моду кивать, коли общество больно.
***
- Как думаешь, мандавошка - цензурное слово? - это Соня в телефоне.
- Вроде да.
Через пять минут Соня не выдерживает, перезванивает:
- И ты не спросишь, что со мной?
Выяснилось: подруга второй день в горе. В глубоком трауре. Вчера в автобусе девочка розовощёкого пионэрского возраста при её появлении вскочила: «Садитесь, бабушка». БАБУШКА! И это практически своей ровеснице, двенадцатилетней (в душе) Соне! На весь автобус. Вот прямо бы взять и раздавить светящуюся от счастья (бабушке место уступила!) румяную мандавошку, чтобы звонко щёлкнула под ногтем. Соня похолодела, помертвела лицом. А нужно было смерить пубертатное существо взглядом из-под шляпки а-ля Анна Каренина и отчеканить:
- Я такая же бабушка, как ты дедушка.
Или ещё что-то в этом роде. Не мешает перечитать Фаину Раневскую — та одной фразой могла размазать нахалок. Люля прекрасно понимает подругу. Не сегодня-завтра и ей вынесут приговор о скорой казни, обжалованию и помилованию не подлежит. Так же выведут на эшафот и публично казнят в ней женщину.
Нынче приличная женщина обязана выглядеть как младшая сестра собственной дочери. На свой возраст смотрятся только распустёхи и лентяйки. Это то же самое, как выйти непричёсанной, с грязной шеей и с нечищеными зубами. А тут — бабушка!
Соню нужно было срочно спасать от депрессии.
- Между прочим, июль на дворе. Клубника-малина поспевает.
- И что? - мрачная Соня не желала так сразу поддаваться на дешёвую уловку утешения. Она жаждала продолжения тризны. Празднования униженности и оскорблённости. Задёрнуть плотными портьерами окна, завернуться с головой в одеяло и вытянуться на диване. Жизнь кончена. Она бабушка.
- Поехали в «Ромашку»!
- Я же бабушка. Как я без памперсов и калоприёмника? И без ходунков: вдруг ноги по дороге откажут. Не поеду.
***
«Ромашка» - дальнее заброшенное садово-огородное общество. Полвека назад за эти участки дрались с анонимками, интригами, компроматами, скандалами, инфарктами и инсультами. А в двухтысячные не знали как от них избавиться. Зачем тащиться к чёрту на кулички и вкалывать неграми на плантациях, когда «Магниты» и «Пятёрки» вон они - через дорогу, с неоновыми вывесками, холодильными камерами, со сверкающими кафельными полами, с ломящимися полками и красиво выложенными на них экзотическими дарами природы.
Брошенные в «Ромашке» клубничные грядки, а также привезённые из питомников, выращенные из саженцев деревья и кустарники о том не знали, и плодоносили как не в себя. Люля с Соней, бродя в поисках грибов, наткнулись на этот Клондайк и тайно паслись здесь третье лето подряд. Вёдрами волокли яблоки, малину и смородину. Лето-припасуха, зима — подъедуха. Что летом ни урожается, то зимой пригожается. Чего добру пропадать: всё равно посадки со временем одичают и измельчают, птицы склюют, а колхозники рано или поздно вырубят и распашут.
До «Ромашки» полчаса электричкой и семь километров бездорожья. За спиной у Люли обмякший внушительный рюкзак, на ухабах подскакивает пустая дорожная сумка на колёсиках. У «Ромашки» её ждал неприятный сюрприз: новенький шлагбаум с табличкой «Вход запрещён! Территория охраняется злой собакой». И не обойдёшь: слева и справа тянется высокий забор из горбыля и кольев, как в сказке про бабу Ягу: только нанизанных черепов не хватает. Вот ещё новости. Но не такова Люля, чтобы возвращаться не солоно хлебавши из такой дали.
Посвистала, поуськала: «Фю, фю, Бобик… Шарик». Ни ворчания, ни лая, ни звяканья железной цепи. Значит, про злых собак наврали. Легко и гибко нырнула под шлагбаум — она-то ещё не бабушка, спасибо утренней гимнастике и танцам перед зеркалом.
- Стоять! - из сторожки выскочил мужичок в семейных трусах. Сам тощий, трусы широкие — тоже болтается как пестик в ступке.
- Грамотная, нет? Читать умеешь? Куда, такая красивая, собралась?
- На Кудыкину гору воровать помидоры, - и загремела дальше тележкой по дорожной щебёнке.
- Твою ж дивизию, стой! Стрелять буду!
За спиной и правда будто передёрнули что-то металлическое. Это мужик сбегал в избу, дополнил гардероб сапогами и с крылечка направил в спину Люли штуковину, похожую на берданку. Продолжать путь под прицелом чёрной точки не улыбалось. Пришлось вернуться на исходные позиции. Миролюбиво укорила:
- Для олигархов, что ли, караулишь, а для своего брата пенсионера пожалел?
Олигархи тут были ни при чём, не нужна им малина и смородина: им гуайяву и маракуйю подавай. Просто не все владельцы отказались от участков, осталось человек десять упёртых. От дикарей, дармовых набежчиков вроде Люли, огородились шлагбаумом и забором, наняли сторожа. Отсыпали дорогу, подтянули провисшие провода, которые не успели срезать воры. Отремонтировали насос и вот хозяйничают. Получилась коммуна.
- Фиговая коммуна, - разоблачила Люля. - Я претендую не на ваши личные ягоды, а на брошенные соседские. На ничейные. Прав не имеете огораживаться, любая полиция скажет. Не по закону.
- У нас закон тайга, прокурор медведь. Кстати, медведица с медвежонком вдоль забора бродит, так что, дамочка, не рекомендую искать обходные пути.
Люля снова поменяла тактику. Смело протянула ладошку:
- Юлия. А вас как величать? Николай? Айда в тенёк, Коля, на жаре удар хватит, вон уже весь красный как гребень петушиный. Кваском угостишься?
Квас на самом деле был крепенькой бражкой. Подруги обычно вознаграждали ею себя за труды, восстанавливали силы перед обратной дорогой. Сторож Николай проворчал, чтобы насчёт слова «петушиный» поаккуратнее. Но против кваса не возразил, стуча сапогами, быстренько сбегал, вынес стаканы. Уже без берданки и в наспех натянутых мятых брюках — соблюл какой-никакой политес. Стаканы были мутнее мути, пришлось отвинтить крышку термоса и пить по очереди.
Внутри избушка тоже заросла грязью. Люля осмотрелась, вздохнула и распределила обязанности. Пока Николай собирал ягоды, споро помыла в трёх водах полы, сняла захватанные занавески — дома постирает. Постельное пускай привезёт сам — дала адрес. Николай проводил её семь километров до электрички. И на следующее утро, ни свет ни заря, уже переминался на пороге с узлом белья под мышкой, с ведёрком клубники в одной руке и огромным пуком пышной, росистой, крупной ромашки в другой. Видимо, дикая и садовая ромашка скрестились и произвели новый прекрасный сорт.
А Соня… Что же, Соня на своём упрямстве подтвердила известную истину: пока мы злимся на жизнь, она проходит.
***
Летом молодые живут в «Ромашке», зимой в городе. Домашних дел у Люли прибавилось, и теперь сказки Владику читает Николай.
- И объявили два племени друг другу войну…
- А зачем люди воюют?
- Натура драчливая как у воробьёв, - уклонился от ответа Николай. - Дураки друг друга мутузят, умные на этом выгоду имеют.
- А-а. Это как мы с Серёжкой за стул подрались — а толстый Вовка — раз! - и на него уселся. И ржёт: «Попу поднял — стульчик потерял».
- Типа того. Ну вот. Встретились два вождя, дряхлые уже, еле ноги волочат. Сели на берегу речки, закурили трубки. Птички поют, рыба в воде плещет, ветерок дует — благодать! Сидели-сидели, один говорит:
- Жалко молодых. Зелёные они ещё, неразумные. Покрошат друг друга — жизни не увидят. Пускай землю пашут, хлеб сеют, детишек рожают. Давай-ко стариков поднимем: они начудили — им и расхлёбывать. Да и так и эдак не сегодня-завтра помирать. Сведём старичьё, кто кого заломает — того победа. Так-то по уму и честнее будет.
- А давай.
Ещё посидели, подымили струйками в небо. Солнышко греет, облачки над головой плывут, листочки шелестят — хорошо!
- А чего старых хрычей тревожить. Их с полатей тащить больше мороки да хныканья. Айда мы с тобой подерёмся. Я тебя поколочу — наше племя победило. Ты мне шею намнёшь — ваша взяла. И нам массаж, разомнём косточки - и народ не израсходуем.
- А давай.
- Скучная сказка, - определил внук.
- Зато скорее уснёшь. Встали, закряхтели, обхватили друг друга. А руки слабые, ноги трясутся. Качнулись раз-другой да оба и шлёпнулись в воду. Один трубку утопил, другой табак намочил. Стоят, портки выжимают.
- Эх, теперь от старух влетит. Хорошо хоть никто не видел. Сраму бы не обобрались. Делать нечего, надо дальше жить. Ничья, стало быть?
- Ничья. Ты загляни на огонёк вечерком, старуха славную ушичку сварганила.
- Зайду, у меня и четвертинка завалялась. Никак соседи.
И поковыляли в разные стороны, хватаясь за поясницы и охая. Тут и сказке конец.
- Это чья же умная сказка такая? - спросила Люля. Она слушала сначала вполуха, а потом очень даже внимательно. Вышла из кухни, вытерла мокрые руки передником, присела на подлокотник. - Только с четвертинкой сказочник промахнулся, откуда ей в то время взяться. Бузу какую-нибудь или медовуху… Уснул?
- Уснул как миленький.
Николай взял мальчика на руки и понёс в спальню. Люле захотелось узнать, кто автор книжки. Посмотрела на кресло, на столик: а никакой книжки и нет. Николай из головы всё выдумал.