Катя приехала в Каменку в середине мая. Автобус рыгнул выхлопом, громыхнул дверью и уехал, оставив её стоять с чемоданом посреди разбитой дороги. Вокруг — ни души. Только ветер. Пыльный, с запахом прошлогодней листвы и чего-то ещё... вроде железа и тоски.
Дом стоял чуть в стороне от других. За полем сирени, с проваленным крыльцом и покосившейся трубой. Катя смотрела на него долго. Потом кивнула сама себе, будто дала согласие.
— Ну, здравствуй, родной, — сказала вслух. — Жив ещё?
Ключ заскрежетал в замке, как старик с больной спиной. Открыла. Темно. Запах старого дерева, чуть-чуть табака и много лет одиночества.
Катя включила фонарик. На кухне стоял обеденный стол, заваленный газетами. На стене — выцветшая фотография: бабушка с дедом, а между ними — мальчик лет десяти. Она. Нет, не она. Наверное, папа. Слишком знакомый взгляд. Такой же, как в зеркале у неё утром, когда кофе ещё не сварен.
Через неделю Катя уже знала: её здесь не ждали. Не любили. И даже не любопытствовали. Соседи при встрече лишь кивали, не называя по имени. В магазине ей сдачу выдавали без взгляда, будто робот из старого советского фильма.
А главное — дом напротив. Ставни почти всегда закрыты. Но по вечерам — едва солнце садится — кто-то их отдёргивает. И смотрит. Катя чувствовала взгляд кожей, как комариную нотку в тишине. Один раз махнула рукой. Без ответа. Потом вышла с миской печенья. Положила на забор.
— Угощайтесь, раз уж глядите, — вслух сказала.
Миска исчезла через час. Но никто не вышел.
— Да это Наталья Семёновна, — сказал ей продавец в сельпо, молодой парнишка с наушником в ухе. — Она раньше учительницей была. Строгая, как чёрт. А теперь вот одна сидит. Молчит. За всех знает, говорят.
— А чего тогда у меня в глазах роется? — Катя стиснула губы.
— Ну… — парень пожал плечами. — Её сын погиб. Давно. Трагедия. С тех пор она с вашей роднёй не водится. Говорят, из-за вас всё.
Катя чуть не выронила пакет с солью. Потом медленно пошла к выходу. А внутри — началась дрожь. Такая, как у чайника перед вскипанием. Не видно, но вот-вот прорвёт.
Она постучала в дом напротив под вечер. Тихо. Без пакета, без печенья. Просто с собой.
Открыли не сразу. Потом дверь скрипнула. Женщина. Высокая, сухая, будто вырезанная из бересты. Глаза — холодные, но ясные.
— Я Катя, — сказала она. — Внучка Марии Тимофеевны.
— Я знаю, — ответила та. — Зачем пришла?
Катя сглотнула.
— Хотела… узнать. Про сына. Про то, что было. Мне говорят, наша семья виновата. Я не верю. Но хочу понять.
Долгая пауза. Ветер шумел в берёзах. Потом женщина отступила вглубь.
— Заходи. Только не плачь тут. Слезами память не смоешь.
Они пили чай. Наталья Семёновна рассказывала без эмоций. Про сына. Артём. Тихий. Умный. Ушёл на речку гулять. Вернулся — в гробу. Врачи сказали — падение. А потом… слухи. Про драку. Про молодого приезжего. Про то, что следствие "попросили закрыть". Всё замяли.
— А отец мой… он причастен?
Женщина молчала.
— Я не знаю. Не доказали. Но была ссора. И потом он уехал. Быстро. А у нас — ни покоя, ни правды. Только щепки.
Катя вернулась домой в раздумьях. Сон не шёл. Всю ночь слышала, как скрипит ставня. Будто кто-то ворочается на том свете.
Она поехала в райцентр. Нашла архив. Старенькая заведующая долго рылась в папках.
— Вот, — сказала наконец. — Только почти всё вырезано. Фамилии. Причины. Даже даты… — она вздохнула. — Но посмотрите вот это.
Жёлтый клочок. В нём — запись: "По указанию руководства, дело №83-К переведено в разряд несчастных случаев."
Катя свернулась в кресле. Указание. Руководство. Знакомые слова. Значит, кто-то боялся. Кто-то прикрывал. И папа, может быть, просто не смог ничего сделать.
Она вернулась. Пошла к Наталье Семёновне.
— Там всё зачистили. Но я знаю, что вы правы. Я помогу. Я найду тех, кто тогда был рядом.
— Зачем тебе это? — женщина подняла глаза. — Всё равно никому не надо. Даже мне уже почти всё равно.
— Мне надо, — просто сказала Катя.
Она ходила по деревне. По соседним. Спрашивала. Писала. Плакала. Однажды в двери постучалась старая нянечка из школы:
— Я видела, как Артём тогда поссорился с Игорем. Тем самым. Сыном председателя. Это он его толкнул. А потом уехал в город. А вашего отца просто заставили молчать. Иначе бы его самого…
Свидетелей было мало. Но они были. Катя собрала всё. Написала в газету. Нашла журналиста. Он не сразу поверил. Потом прочитал.
— А ты смелая. Только готовься. Давить будут.
— Уже, — вздохнула она. — Но если молчать — будет хуже.
Через две недели в районной газете вышла статья. Без имён. Но люди поняли. В клубе собрание. Шепот. Тяжесть. Потом Наталья Семёновна встала. Медленно, как поднимается вековая ель в метель.
— Спасибо, — сказала она. — Мне теперь легче.
Катя смотрела на неё — и думала: вот как выглядит справедливость. Не грохот. Не фанфары. Просто — выпрямившиеся плечи и тишина в глазах.
На рассвете Катя поставила под сиренью скамейку. Маленькую табличку прибила к спинке: "Артёму. Чтобы помнили."
Села рядом. Ветер пах весной и чем-то новым. За спиной — дом. Уже не страшный. Живой. Перед ней — дорога. Дальняя. Но теперь она знала: идти — стоит.